Читаем Левиафан полностью

Вчера ночью после всех волнений и потрясений, которые я описал Вам выше, у нас с Фандориным состоялся престранный разговор, повергший меня в ярость и горестное недоумение. Русский подошел ко мне, поблагодарил за спасение корабля и с фальшивым участием, заикаясь на каждом слове, стал нести невообразимую, чудовищную чушь. Он сказал буквально следующее — я запомнил слово в слово: «Я знаю о вашем горе, сэр Реджинальд. Комиссар Гош давно уже мне все рассказал. Это, конечно, не мое дело, и я долго не решался заговорить с вами об этом, но я вижу, как вы страдаете и не могу оставаться безучастным. Я смею говорить вам все это только потому, что сам перенес такое же горе. Мне, как и вам, тоже угрожала потеря рассудка. Я сохранил разум и даже заострил его, но заплатил за это изрядным куском сердца. Поверьте, в вашем положении другого пути нет. Не уходите от истины, какой бы страшной она ни была, не прячьтесь за иллюзию. И, главное, не казните себя. Вы не виноваты в том, что кони понесли, что ваша беременная жена выпала из коляски и разбилась. Это испытание, тяжкий экзамен, который устроила вам судьба. Я не знаю, зачем и кому нужно подвергать человека подобной жестокой проверке, но знаю одно: испытание необходимо выдержать.

Иначе конец, распад души».

Я даже не сразу понял, что имеет в виду этот мерзавец. Потом до меня дошло! Он вообразил, что вы, моя драгоценная Эмили, погибли! Это вы, беременная, выпали из коляски и расшиблись насмерть? Если бы я не был так возмущен, я расхохотался бы свихнувшемуся дипломату в лицо! Говорить такое — и как раз тогда, когда Вы с нетерпением ждете меня под лазоревым небом райских островов! С каждым часом я все ближе к Вам, моя нежная Эмили.

Теперь уже никто и ничто меня не остановит.

Только — странное дело — я никак не могу вспомнить, почему и как Вы оказались на Таити, да еще одна, без меня? Уж, верно, были на то какие-нибудь веские основания. Неважно. Мы встретимся, и Вы, милый друг, мне все объясните.

Однако возвращаюсь к своему рассказу.

Поднявшись в полный рост, который вдруг оказался не таким уж маленьким (поразительно, как много здесь зависит от осанки и посадки головы), миссис Клебер сказала следующее — обращалась она преимущественно к Фандорину: