Читаем Лев Гумилев полностью

Мы продолжали жить в тех же ужасающих условиях. Как-то в конце 1973 года нас посетил академик Б. Ринчен из Монголии, крупный ученый, приехавший в Ленинград проездом из Венгрии. Внешний вид его представлял внушительное зрелище — высокий красавец старик, статный, с седыми длинными усами, в роскошном национальном одеянии. Разумеется, его передвижения по Ленинграду не могли остаться незамеченными. Вскоре после этого посещения нам неожиданно предложили обменять нашу комнату на большую, и даже безо всякой доплаты. Мы, конечно, с восторгом согласились, только Лев предупредил, что он хочет жить лишь в старом городе. И в один месяц все свершилось.

Мы переехали на Большую Московскую. Комната огромная — 30 квадратных метров, рядом с Владимирским собором. Лев смеялся, что его поселили между Чернышевским (на доме висит доска) и Достоевским (музей-квартира): «Ну, наконец я на привычном месте — между двумя каторжниками».

Там мы прожили шестнадцать лет, соседей была всего одна семья, но того тепла и человечности, как в предыдущей квартире, мы в соседях уже не чувствовали.

При всей трагичности жизни Льва Николаевича мы прожили вместе счастливые годы. Он, верующий и богословски одаренный человек, понимал, что люди подвержены влиянию всех страстей и искушению дьявола, и только искреннее обращение личности к Богу способно преодолеть темные силы. Поэтому так умудренно, другого слова я не могу подобрать, он написал об этике людей пассионарных и людей трагической судьбы, которые верили в идеалы своего этноса или своей религии. Он рассказывал, как о своих близких друзьях, о степняках-кочевниках, «людях длинной воли», о византийцах и первых русских князьях, о первохристианах и о «волчьей стае» перворимлян, вознамерившихся отстоять себя на семи холмах древнего Рима, о Мухаммеде и его первых калифах. Он знал их всех как будто в лицо <…>».

Однажды журналисты затронули в интервью с Натальей Викторовной деликатный вопрос: «Многие жалеют, что Гумилёвы не родили ребенка, такого же талантливого, как его родители. И род Гумилёвых угас…»[39] Она ответила прямо, как на духу: «Дело не только в возрасте Ему было 52 года, когда мы поженились. Мне – 46… Наши дети – это наши книги. Мы пожертвовали всем, чтобы “рожать” такие работы. И потом Лев Николаевич все-таки был болен. Ему было бы трудно работать под детский гомон».

Действительно, Наталья Викторовна взяла на себя большую часть организационно-технической работы с рукописями Льва Николаевича. Она научилась печатать на пишущей машинке, впоследствии освоила компьютер и на протяжении почти четверти века перепечатывала написанные от руки тексты. Ежедневная «норма» у обоих была — три машинописных листа. Как книжный график Наталья Викторовна участвовала в подготовке к публикации некоторых работ Льва Николаевича в качестве издательского художника. Так, в 1970 году в ее оформлении вышла книга «В поисках вымышленного царства»…

В одном из интервью Наталья Викторовна сказала так: «Мне было с ним очень легко, так легко, что на одном дыхании я с ним 25 лет прожила. У него был очень хороший характер, никаких капризов не было. Я с ним была очень счастлива, а он говорил: мы с Натальей ни разу не поссорились. Я, конечно, попиливала его по мелочам, он все говорил – распилишь меня на две части, какую себе оставишь. Я говорила — обе. От него постоянно отказывались и ученики, и друзья, потому что общаться с ним было небезопасно, и, видимо, их вызывали куда-то и выставляли условия. Если бы они нам честно об этом говорили, нам было бы легче расставаться, но они искали какие-то поводы, устраивали разборки… И когда про Льва говорили, что у него дурной характер, он отвечал: я тот лев, который защищается. Сам он никогда ни на кого не нападал, наоборот пытался помочь <…>».

Действительно, до середины 1980-х годов Гумилёв оставался, что называется, под негласным надзором. С этой целью в коммунальные квартиры, где ему довелось жить, даже подселялись «сексоты», призванные сообщать куда положено о подозрительных вещах и опасных разговорах. Ни того, ни другого за много лет такого наблюдения, естественно, зафиксировано не было. Лев Николаевич примечал любые (как правило, достаточно неуклюжие) действия «органов», относился к происходящему с философским спокойствием и даже юмором. Раздражало только, когда в отсутствие хозяина в кабинете производили обыски, зачастую забирали для просмотра рукописи и книги, правда, через некоторое время всё возвращали на место. Лишь однажды задержали одну самую дорогую для Гумилёва книгу — сборник стихов отца, изданный до революции. Уходя на работу, Лев Николаевич вынужден был оставить на столе записку, адресованную настырным соглядатаем: «Начальник! Когда шмонаешь, не воруй, а книги клади на место, не то буду жаловаться на тебя». Спустя некоторое время книгу вернули…