Читаем Лев Гумилев полностью

Гумилёв категорически возражал против проведения аналогий между распадом СССР и крушением капиталистической колониальной системы в начале XX века. Во-первых. Россия никогда не была империей в западноевропейском смысле слова. Если колониями считать периферийные республики Прибалтики, Средней Азии, Казахстана, Кавказа и т.д., то место метрополии остается только собственно России. Но коль скоро так, то Россия должна была бы напоминать Англию XVIII—XIX веков в сравнении с Индией: отличаться повышенным благосостоянием населения, иметь третье сословие, активно развивать социальную инфраструктуру за счет колониальных инвестиций. Ничего похожего не было в России. По благосостоянию жителей Кавказ гораздо больше напоминал метрополию, нежели Москва или Петербург. По формированию третьего сословия Средняя Азия ушла куда дальше. Что же касается колониальных инвестиций, то газ и нефть из Сибири долгое время продолжали поступать в отделившуюся от Союза Украину, Белоруссию, Молдавию, страны Закавказья и даже Прибалтику по ценам ниже мировых, тогда как в историческом центре России, названном почему-то Нечерноземьем, и проехать-то можно было далеко не во все деревни и поселки из-за отсутствия дорог.

Во-вторых, почему условием входа в семью цивилизованных наций должен быть распад огромной державы? Если пе­ред глазами «очарованных» россиян стояла современная европейская практика управления в виде Европейского экономического сообщества, то сие тем более ошибочно. ЕЭС и Европейский парламент с их лозунгом «Европа – наш общий дом» действительно представляют собой закономерный итог развития отдельных цивилизованных стран с устоявшимися традициями рыночной экономики в XX веке. Но если брать европейский опыт, следует рассматривать его целиком, а не отдельными фрагментами. Для европейских государств дезинтеграция всегда была способом существования, но цивилизованной Западная Европа стала отнюдь не сегодня. По Максу Веберу, процесс превращения христианского мира в мир цивилизованный проходил уже в XVI—XVIII столетиях. Таким образом, формирование «семьи цивилизованных наций» совпадает вовсе не с распадом империй, а, напротив, с их созданием в результате европейской колониальной экспансии в Африке, Индии, Новом Свете.

Противоречивость социальной точки зрения побуждала искать объяснения, лежащие в иной плоскости, и Гумилёв пробовал найти ответ в этнической истории и этногенезе народов нашей страны. Правда, здесь любого аналитика подстерегает трудность. Сегодня не существует общеприня­того, то есть разделяемого большинством общества, взгляда на историю отечества. Что такое, например, почти восемь десятилетий советской власти для большинства населения, жившего в ее условиях? «Новая эра в развитии человечества!» — так отвечали марксисты-ленинцы. Но демократы охарактеризуют этот период как «время господства тоталитарного режима, подавившего свободу, демократию и права человека, провозглашенные Февральской революцией». Однако патриот-почвенник резонно возразит: «Именно Февральская революция, направляемая руками инородцев, уничтожила традиционную российскую государственность и положила начало Большому террору». Количество высказываний легко умножить, но, находясь в рамках социально-политической системы координат, практически невозможно элиминировать влияние «партийных пристрастий». И поло­жение такое вполне естественно: в борьбе за власть каждая политическая группировка стремится завоевать симпатии общества, а потому трансформация истины проходит легко и как-то незаметно.