Кто-то тронул лейтенанта за плечо. Тося протягивала подушку. И на этот раз она не отвела взгляда, как если бы смерть хлопца разрушила какую-то преграду между ними. Мгновенная догадка пронзила лейтенанта: в гибели Абросимова она видела намек на судьбу его, Ивана, и хотела сказать, что она с ним, переживает за него.

От подушки пахло домом Семеренкова. Лейтенант подложил подушку под голову Николки. Пригладил верхнюю губу, в выщербленных мальчишеских зубах ему чудился упрек. Мне, мол, шестнадцать всего, а вы, бывалые, стреляные, не смогли уберечь.

Глумский сел на передок, лейтенант рядом. Оглянулся: Тося смотрела вслед.

– Петро Харитонович, кобылка у комсомольцев добрая, – какое-то время Попеленко шел рядом. – Може, заприходуем до истребительного батальону?

– Уйди, – сказал Иван.

На темной улице от плетня отделилась фигура. Варя была закутана в черный платок. Сказала:

– Ваня, беда какая! Зайдешь потом?

Иван не ответил. Глумский хмыкнул, покачал головой:

– Видал я, как Тоська на тебя глядела. Теперь еще эта… х-хе!

4

Луч от фонарика Ивана выхватил из темноты остатки полусгоревшего строения, рыжеватый, из слежавшихся опилок бугор, похожий на дот. В выемке была видна дверь.

– Погоди! – председатель соскочил с брички, взялся за деревянную ручку. Скрипучая дверь, сбитая из дубовых досок, подалась с трудом. – Понесли! Подушку не забудь. Все же как-то…

Они понесли Абросимова на плаще, вцепившись в брезент.

– Ступеньки склизкие, – предупредил Глумский.

В глубине погреба увидели, на подставках, несколько потемневших досок. Уложили на них убитого. Под голову сунули подушку. Вокруг темнели нагромождения из старых кадушек, бадеек, бочек. Выпавшие, как зубы, клепки валялись на утоптанной земле.

Холод был январский. Ивана передернуло. Глумский, складывая руки Абросимова, заметил:

– Молочарня два года как сгорела, а лед наверху лежит, под опилками.

Иван споткнулся, фонарик сорвался с пуговицы, стукнулся. После этого стал моргать. Лицо Абросимова то выделялось меловым пятном, то исчезало. Тени забегали по подземелью.

Открытая дверь вдруг медленно, со скрипом, закрылась. Глумский стащил со спины карабин.

– Погоди! – Иван поднялся по ступенькам. В руке его был «вальтерок».

Прислушался. Ударил в дверь ногой и рванулся в проем, покатился в какой-то бурьян, к копытам лошади. Был готов выстрелить на звук.

Лошадь была спокойна. Слегка позвякивая сброшенной уздой, звучно срезала зубами траву. Никого. Хотя в трех шагах, за кустами – темь.

– Иди, Харитонович, – сказал Иван. – Видно, ветер.

Глумский, озираясь, вышел из ледника. Карабин держал на изготовку.

– Хм… ловко ты выскочил. А ветра, между прочим, нет.

– Может, это ваш медведь заходил по-дружески? – спросил Иван.

5

Следующий день прошел в расспросах и беседах. Никто ничего не знал и знать не хотел. Люди охотно ставили на стол бутылку и готовы были говорить о чем угодно, только не о том, кто и почему сидит у них под боком, в лесу.

Вечером лейтенант пришел к Глумскому. Председатель по-настоящему переживал гибель Абросимова, и понятно почему. В окнах угасал огненный закат. С пустой стены смотрел семнадцатилетний Тарас. Детекторный приемник приболел, лишь изредка выдавал несколько хриплых слов, словно просыпаясь и вновь впадая в сон.

На столе стояла початая бутылка, кусок хлеба, огурцы, пара картофелин, щепотка соли на бумажке. Но не пилось и не елось. Ивану то и дело вспоминался вечер у Абросимовых. Что за вечера будут теперь у матери с дочкой? Глумский стал налаживать лампу.

– Гляжу, в Глухарах у всех керосин, – сказал лейтенант. – Свой заводик?

– Медведь подарил, – оскалился председатель. – В войну прислали сюда румын, блокировать партизан. Неплохой народ румыны. Воевать не хотели, а торговать или меняться с удовольствием. Сало на мыло, соль на фасоль. Три бочки керосина завезли, мы их ночью заприходовали. Теперь на трудодни выдаю. Из района прислали бумагу: сдать трофейный стратегический товар. Бумага без человека как пес кусучий без зубов. Який такий товар? Присылайте инспекцию, хай найдут. Да кто ж к нам поедет?

Он откусил кусок огурца, захрустел. Сказал с усилием:

– Ладно… Скажи, что за бумагу ему в зубы сунули, хлопчику твоему?

– «План борьбы с бандитизмом», – лейтенант покрутил головой, пытаясь усмехнуться. – Помочь хотел. Чтоб по плану. Что он мог подсказать?

Иван достал из кармана скомканный, в бурых потеках, листок. Распрямил, поднес к лампе:

– Вот. «Усилить», «собрать», «объяснить», «мобилизовать», «создать комиссию», «чтобы земля горела под ногами у бандюг и фашистских прихвостней»… А я хорош! Яцко сказал, что собирается приехать. Подумал: болтает пацан. И со Штебленком не понял! Не гожусь! – он крепко стукнул себя по лбу.

– А я понимал? – огрел кулаком свой лоб Глумский. – «Зачем, Харитоныч, церкву рушил?» А меня тогда не Петро Харитонычем звали, а Петькой Бесшабашным! Нас тыщи были, комсомольцы, коммунисты… Заплачено! Сполна заплачено. Кто в лагерях, кто на фронте. Чужой жизни не жалели, и свою тоже самое… отдавали без разговору. Ты не первый по лбу стучишь!