— Я остаюсь с ним не потому, что он рисует. Я даже не знаю, почему вообще я остаюсь с ним. Я прожила три незабываемых дня. Мне кажется, что все это мне приснилось. А сны не могут длиться долго. Если мы будем жить вместе, придется работать, разделять все убожество и обыденность каждого дня. Ты меня любишь потому, что у нас было самое лучшее. Ты меня не знаешь.

— Чем эта обыденность лучше рядом с ним? Он всегда гениален, даже в туалете?

Теперь она смеялась.

— Он не более гениален, чем ты, Поль. Он только больше страдает, вот и все.

— Значит, нужно, чтобы я вскрыл себе вены или спрыгнул с моста, чтобы ты заинтересовалась мной? Я перестану платить за квартиру, и тебе придется взять меня к себе. Я на самом деле пойду на мост. Думаешь, я шучу? Ты не видишь, до какой степени я болен? Как я счастлив с тобой? В ту секунду, когда ты подняла на меня глаза, там, на скалах, я понял, что это — ты! Со мной такого никогда не было. Ты, Сильвия. Это было озарение!

— Ты просто мечтатель, Поль. А он — нет. Я смеюсь, но на самом деле я очень беспокоюсь, в каком он сейчас состоянии.

— А тебя не беспокоит, в каком состоянии буду я сегодня ночью, один в своей квартире, зная, что ты спишь у него на плече, что вы занимаетесь любовью? Что вы делаете все то, что делали мы, то, что есть самого прекрасного на свете из всего, что я знаю!

Что я мог еще сказать? Разве что на всей скорости врезаться в дерево, чтобы показать ей, как я страдаю.

Я припарковался под большим дубом, где я ждал ее тем утром, и сердце мое разрывалось от счастья и тревоги. Она взяла свою большую сумку и пляжные вещи, которые забыла у меня дома. У нее не было времени открыть свою тетрадку в горах. Она прикоснулась своими губами и своей улыбкой к уголку моего рта.

— Мне надо идти, Поль. Постарайся заснуть. Я позвоню.

— Я сам могу тебе позвонить.

— Лучше не надо.

В заднее зеркало я смотрел, как она удаляется, а потом исчезает за дверью своего подъезда.

Все одиночество, которое есть в мире, обрушилось на меня. Я понял, что только что прожил три самых прекрасных дня своей жизни, и не мог даже закричать.

V

У меня не было сил заходить в ресторан и слушать упреки Тони за то, что я бросил его в самый разгар сезона, и потом Сильвия могла позвонить мне с минуты на минуту.

Я сходил в душ, все время прислушиваясь к телефону, и начал кружить вокруг дивана. Ночь целую вечность спускалась с холмов. Здесь, под крышей, несмотря на сквозняки, было больше тридцати градусов. В открытом окне на кухне виднелось небо цвета серы, в окне гостиной оно было цвета пепла. Уже несколько недель моя жизнь была как это небо — цвета серы и пепла.

Я перетрогал все свои книги, так и не открыв ни одну. Десять раз я включал и выключал телевизор. Я ничего не видел, кроме ее лица, ее удивительного взгляда, в котором одновременно сквозили желание любви и страх перед ней.

В два часа утра телефон зазвонил. Я бросился к нему.

— Поль?

— Да.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Что ты делаешь?

— Жду тебя.

— Видел бы ты его, когда я вошла домой. Он валялся в углу гостиной, мертвецки пьяный. Вокруг одни пустые бутылки, бутылка с анисовым ликером была почти полной. Повсюду следы рвоты.

— Он это сделал специально.

— Как бы там ни было, на него было страшно смотреть.

— Сильвия!

— Да.

— Приходи!

Она долго молчала. Я подумал, она сейчас повесит трубку.

— Я не могу его оставить в таком состоянии.

— Но он же спит!

— Это больше похоже на кому.

— Я спущусь в ресторан и выпью все, что найду.

— Ложись и постарайся заснуть, с меня хватит его одного.

— Как я могу спать? А если бы я и заснул, ты бы меня разбудила!

— Я знала, что ты не спишь. Иди ложись, сегодня ночью я больше не позвоню.

— А когда?

Она положила трубку.

В девять часов утра я вошел на кухню ресторана. Один за другим приходили поставщики. Тони заполнял холодильники, одновременно готовя какую-то ароматную приправу, маленькие кусочки моркови, репчатого лука, сельдерея и лука-порея. В кастрюле тушилась говядина.