Читаем Летние обманы полностью

Вам знакомо побережье к северу от Сан-Франциско? Местами оно скалистое и суровое, местами песчаное и ласковое; Тихий океан грозен и беспощаден, как никакое другое море; нависшие над водой горные склоны по утрам затянуты туманом, а под лучами полуденного и вечернего солнца их засохший бурый травянистый покров отливает золотом: этот мир словно каждый день заново рождается во всей его красе. Мой дом стоял у подножия склона, достаточно далеко от проезжей дороги, чтобы не слышать машин, и достаточно близко к морю, чтобы его шум сопровождал меня с утра и до вечера не громким и грозным ворчанием, а тихим и мирным шепотом. А небо! Ах, какие закаты! Особенно нравились мне алые и розовые – живописные полотна с роскошной палитрой красок. Но и приглушенные краски трогали мое сердце – когда бледное солнце погружается в туманную дымку и без следа скрывается в море. – Он тихонько хохотнул – немного иронически, немного смущенно. – Я увлекся восторгами? Да, действительно. Я мог бы еще долго продолжать восторгаться: терпким соленым воздухом, и грозами, и радугой над морем, и вином. А Дебби! Как она была хороша и белокура и не шла по жизни, а танцевала. Она была словно вернувшаяся с того света Ава, но если вернувшиеся с того света покойники стремятся причинить зло другим, то Дебби желала мне только добра. Она жила в получасе от меня, у нее был дом на горе, конь и собака, и она рисовала иллюстрации к детским книжкам. Она была добра – не потому ли, что воспринимала каждый миг настоящего как ребенок? Она жила моментом, и без нее я бы не насладился последним годом на воле так, как это случилось благодаря ей.

– Последний год на воле?

Он кивнул в сторону человека в светлом костюме:

– Спустя год он снова стоял у въезда на мой участок. Я мог бы его убить. О да, я обзавелся оружием и выучился стрелять. Из снайперского ружья я попадал в цель с большого расстояния. Но тогда вместо него пришел бы другой. Я подумал, что атташе, может быть, успокоится, если в Германии я предстану перед судом, и удовольствуется приговором, каким бы тот ни был. Может быть, тогда он оставит меня в покое.

– Вы решили сдаться властям?

– Поэтому я и лечу в Германию. Если получится, мне хотелось бы, чтобы мой арест произошел не прямо на паспортном контроле. Сначала я хотел бы повидаться с матерью и с моим защитником. Если ты сам с адвокатом являешься к судье, это производит более выгодное впечатление, чем если тебя приводит полиция как арестованного. Не знаю, как бы… – При этих словах он взглянул на меня с тихой, мягкой улыбкой. – Не согласились бы вы одолжить мне свой паспорт? Мы с вами довольно похожи. Вы скажете, что у вас украли бумажник, – это доставит вам некоторые неприятности, но ничего страшного не случится. Самая большая неприятность от украденного бумажника – это хлопоты по восстановлению документов, но с этим вам не придется возиться. Через несколько дней вы найдете свой бумажник в почтовом ящике.

Я только молча на него посмотрел.

– Для вас это слишком неожиданно? Прошу прощения. Как вы насчет того, чтобы нам обоим немного вздремнуть? – Он огляделся. – Там у окна есть свободное кресло, а возле гардероба – еще одно. Вы же не против, если вам я уступлю то, что у окна, а сам устроюсь там? – Он поднялся. – Доброй ночи! Спасибо вам за то, что меня слушали.

Он взял оставленный возле бара чемодан, забрал в гардеробе пальто и шляпу, положил ноги на чемодан, накрылся пальто, а лицо закрыл шляпой.

11

Я подошел к окну. За окном было светло, как днем. Солнце выкатилось из-за горизонта красным шаром и сейчас желтым кружком висело на небе. Я давно мечтал побывать в Петербурге летом во время белых ночей. И вот пожалуйста тебе – белая ночь. Но вместо воды, мостов, гуляющего народа и влюбленных парочек передо мной расстилалось поле с пустыми посадочными полосами, рулежными дорожками, посадочными рукавами и бетонными постройками. Ни самолета, ни машины, ни одной живой души.

В зале ожидания все успокоилось. Никто не смотрел телевизор, не пил за барной стойкой, никто не разговаривал. Некоторые раскрыли ноутбуки, некоторые читали книжки. Многие устраивались поспать, иногда прямо на полу. Я подошел к окошечку у входа и спросил, когда ждать продолжения полета. Девушка сказала, что, как она слышала, из Франкфурта за нами отправляют самолет. Он прибудет не раньше восьми, так что ждать посадки осталось не менее четырех часов.

Я вернулся на место, отодвинул кресло подальше от света к стене, где было темно, и сел. Тут человек в светлом костюме уже не мог меня разглядеть. Все это время, когда бы я ни взглянул в его сторону, он следил за мной, не спуская глаз.