Им обоим показалось, что инспектор осуждающе взглянул на начальника штаба. Впрочем, был в зале еще один человек, почувствовавший силу этого взгляда, — сам Шиханский. Он низко нагнул голову, опустил плечи. Ему вдруг показалось, что все сейчас стало вдвое меньше: зал с высоким сводчатым потолком и амуром, удерживающим люстру, окна, выходящие на центральную улицу города, трибуна, на которой стоял генерал Олешев, и, главное, сам он, Шиханский, никогда не ожидавший, что беда придет именно с этой стороны.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

I

Борис Спицын затосковал. Он сидел в тесной комнате дежурного по гарнизону за столиком, уставленным телефонами, и с безразличным видом смотрел в окно на притихший аэродром. Только что догорел на западе поздний июльский закат. Вдалеке, на стоянке дежурного звена, мигал в чьей-то руке маленький электрический фонарик. Из офицерского клуба доносился треск киноаппарата и обрывки мелодии.

У Спицына была серьезная причина тосковать. От Наташи две недели не было писем.

Как-то уже довольно давно Пальчиков прибежал к нему в полночь и притащил номер газеты «Советская культура».

— Бориска, гляди, — закричал он с порога, — я было белье для бани в эту газету собрался завернуть, а тут про твою Наташу написано.

Спицын впился глазами в мелкий шрифт. Короткая заметка сообщала о концерте выпускников консерватории. Там так и было написано:

— В гору идет твоя Наташка! — восторгался Пальчиков. — Но только Степкин какой-то к ней примазался. Будь бдителен, Бориска. Они, эти оперные дарования, знаешь какие!

Потом, примерно через неделю, Наташа прислала письмо и фотографию, где была снята со студентами старшего курса.

— Похорошела твоя Наташка. Честное слово, похорошела, — не сдержался Пальчиков, когда Спицын показал ему эту фотографию. — А глазищи какими выразительными стали! Как у знаменитой мадонны Рафаэля. Но рядом с ней, смотри, какой-то стиляга. Как бы это не был тот самый Степкин, «подающий надежды» или как там про него писали. Давай я тебе на картах погадаю. Честное слово, не хуже, чему какой-нибудь Кармен получится.

— Валяй, — засмеялся Борис.

Пальчиков принес из своей комнаты колоду карт, в которые друзья иногда сражались в «дурачки».

— Вот твоя судьба, — провозгласил он, бросая на стол одну за другой карты. — Значит, так. Во-первых, дорога, дальняя, счастливая.

— Это что же еще за дорога? — Спицын провел ладонью по курчавой голове и пожал плечами. — Отпуск только осенью обещают, а ты дорогу пророчишь.

— Если говорю, значит, будет, — упрямо повторил Пальчиков. — Кармены никогда не обманывают. Теперь смотри. Вот твоя Наташка. Вот рядом твоя надежда и, конечно же, твоя большая любовь. — Он перевернул еще одну карту и захлопал в ладоши: — А это ее любовь к тебе. Понимаешь, курносый. Существует и у нее к тебе это древнее чувство. Однако, однако… Э-э, брат! Бойся вот этого бубнового короля. Ни дать ни взять тот самый подающий надежды певец Степкин и есть. Метнем еще раз. Эге! Да он к твоей Наташке имеет большое расположение. Смотри в оба!

Пальчиков смешал всю колоду и, прищелкнув пальцами, заключил:

— Так-то, приятель. Жизнь наша полна конфликтов — держи ухо востро. И вообще я тебя не совсем понимаю. Почему не поставишь все точки над «и»?

Борис стоял перед товарищем без тужурки, в одной красной безрукавке. Он согнул в локте правую руку:

— Видел, желваки какие, — пошутил он, — и с бубновым королем справлюсь как-нибудь!

Пальчиков серьезно спросил:

— А почему в Энск ее не везешь?

— Жду, пока консерваторию окончит.

— Ждешь, — встряхнул головой Пальчиков, — наш командир, подполковник Мочалов, тоже ждал, пока жена диссертацию напишет. Смотри, чтобы не получилось, как у него.

— А что у него? — спросил Борис с удивлением.

— Ушла она от него. Уехала.

— Может, куда-нибудь по работе, — предположил Спицын, — а наши гарнизонные дамы сочинили легенду.

— Нет, Бориска, поссорились.

— Жаль, — вздохнул Спицын. — Хорошая женщина. Взгляд у нее какой-то светлый, глаза большие, умные.

Пальчиков достал из кармана трубочку с леденцами и, сорвав обертку, протянул приятелю:

— Угощайся, Бориска. Мне тоже жаль и ее, и командира, — сознался он, и в бойких зеленоватых глазах улеглись смешливые искорки. — Обо мне у всех одно и то же мнение господствует — дескать, первый пересмешник. Может, у меня и на самом деле язык иной раз без костей, но душа, ей-богу, добрая. И жалко сейчас мне их. Наверное, погорячился командир, повздорили, а она тоже гордая, вот и уехала. Я не верю, что она могла его обмануть.

— И я не верю, — присоединился Спицын, — поговорить кому-то с ним надо.