Читаем Летчики полностью

Кузьма Петрович подумал, как, наверно, волнуются сейчас на земле те десять-пятнадцать человек, которые следят за его полетом, и стало почему-то спокойнее от этой мысли.

— «Родина», — пробасил он, — я — «Чернослив-один». Крыша сто.

Это значило, что он уже достиг высоты пять тысяч метров. Двигатель свистел ровно, на одной и той же ноте. Минуты три Ефимков вел машину в горизонтальном положении, потом снова устремился вверх.

— «Родина», крыша — двести, — передал он на землю, достигнув десять тысяч метров. Погруженная в сон земля была теперь далеко внизу, и там, на ней, в будке стартового командного пункта, подавляя в себе волнение, следили за ним Северцев, радисты, Шиханский.

— Крыша двести плюс пятнадцать, — передал Ефимков.

— Будьте повнимательней, — донесся с земли голос Северцева, — не разгоняйте скорость.

Кузьма Петрович уже вел «стрелу» на той самой высоте, на которой секундное ослабление внимания едва не погубило Мочалова. Впервые Ефимков почувствовал, что нервничает. Он чутко прислушивался к свисту двигателя, напрягая глаза до боли, переводил их с прибора на прибор. Машина сделалась удивительно чуткой и на каждое самое незначительное движение рулей реагировала мгновенно.

— Скорость выдерживаю, — передал Ефимков, — крыша плюс двадцать пять.

— Пробуйте виражи, — приказал Северцев.

Кузьма Петрович заставил «стрелу» развернуться и в левом, и в правом вираже. Делал он их с небольшими кренами и запоминал каждую особенность в поведении самолета. Больше десяти минут находился он на этой огромной высоте. Ощущение неизвестности уже успело смениться обычной деловитой сосредоточенностью, от волнения остались только капельки пота над бровями.

— «Чернослив-один», возвращайтесь, — послышался голос Северцева, и Ефимков без труда распознал в нем радостное возбуждение, облегченность.

Делая одну за другой замысловатые спирали, Ефимков снижался, и с каждой тысячей метров приближалась земля… Гудел двигатель, оглашая предгорья, словно трубил победу.

Когда Ефимков выбрался из машины и сошел на упругую, влажную от росы землю, он почувствовал и сильную усталость, и радость, и жадное нетерпение поскорее рассказать о результатах испытания. У машины собрались люди, и он шагнул в круг этих людей. Здесь были и Северцев, и Шиханский, и Цыганков, и техники, и мотористы. Майору не дали даже освободиться от парашюта. Сильные руки подхватили его, и внезапно Кузьма Петрович почувствовал, что снова летит в высоту.

III

Повторный полет на большую высоту подтвердил все наблюдения Сергея Мочалова. Данные Кузьмы Ефимкова помогли Северцеву составить окончательное заключение о том, в каком направлении надо совершенствовать конструкцию и оборудование.

Проводив вместе с полковником Шиханским Северцева, Кузьма с букетом сирени ворвался в санчасть, но у самой двери был остановлен Валерией Николаевной Цыганковой:

— Нельзя сейчас, Кузьма Петрович, честное слово, нельзя.

— Да что за тайны мадридского двора такие, — нетерпеливо гудел Кузьма, — почему доступ к командиру закрыли?

— Нина у него… — помявшись, ответила Валерия, и Кузьма понятливо закивал головой. — Тогда хоть веник этот передайте, — сказал он, кладя на столик врача букет…

…Мочалов проснулся от прохладного прикосновения чьей-то руки и открыл глаза. Прямо перед ним в белом больничном халате сидела Нина. Ему показались усталыми ее большие серые глаза, осунувшимся лицо. В глазах жены не было следов раскаяния, они смотрели сухо и напряженно.

— Ты пришла? — сипло дыша, сказал Сергей и приподнялся.

Она молча кивнула, и губы ее вздрогнули.

— Сережа… тебе очень больно?

Мочалову показалось, что она спрашивает об этом лишь потому, что не припасла другого вопроса и не знает, как можно начать разговор. Злое чувство раздражения глухо поднималось в нем. Эта женщина вдруг показалась ему безразличной и чужой.

— Спасибо. Сейчас не больно. Больно, когда у человека что-то отнимают. Я уже пережил свою боль.

— Сережа! — заговорила она, с трудом подыскивая слова, и опустилась на пол, рядом с его кроватью. — Сережа, пожалей меня, ты же все должен понять.

Она уронила голову на край постели, щекой ткнулась в грубое ворсистое одеяло и беззвучно заплакала, сотрясаясь в рыданиях. Ее светлые волосы разметались по подушке и смешались с черными прядями Сергея. Мочалов до боли сжал зубы и, глядя в потолок, молчал.

— Встань, Нина, — сурово и требовательно сказал, наконец, он, — ты говоришь о жалости… а ты меня пожалела?!

— Я понимаю… я все теперь понимаю, — всхлипывала Нина.

— Не надо, — заговорил он тихо, — встань и забудь о том, что ты передо мной в чем-нибудь виновата. Если бы ты смолчала, я бы тебе не простил… до конца своей жизни не простил бы. Слышишь?!

— А теперь?

— Я тебя не осуждаю теперь, — как-то медленно, почти равнодушно заговорил Мочалов, так что можно было подумать, словно речь идет о самом обыденном и незначительном. — Я не осуждаю тебя, Нина… да, да не осуждаю. Только дороги у меня к твоему сердцу больше нет. Поняла? Оборвалась она!

Он глотнул подкатившийся к горлу клубок. И продолжал: