Вот так я пела, а ты кивал.

А ветер нас относил в океан.

Но, как бы ты ни был самолюбив, —

Я не из породы самоубийц.

О, друзья мои, дышащие легко!

Вы опять далеко…

Даже если отважусь я на прыжок —

Кто постелет внизу лужок?

Никто не знает, что мой дом летает.

В нем орущие дети и плачущий пес.

Никто не знает, что мой дом летает.

О, только бы ветер…

ветер…

ветер…

* * *

Не боюсь ни беды, ни покоя,

Ни тоскливого зимнего дня.

Но меня посетило такое,

Что всерьез испугало меня.

Я проснулась от этого крика,

Но покойно дышала семья.

«Вероника, – кричат, – Вероника!

Я последняя песня твоя».

«Что ты хочешь? – я тихо сказала. —

Видишь, муж мой уснул, и дитя.

Я сама на работе устала.

Кто ты есть? Говори не шутя».

Но ни блика, ни светлого лика,

И вокруг – темноты полынья.

«Вероника, – зовут, – Вероника!

Я последняя песня твоя».

Что ж ты кружишь ночною совою?

Разве ты надо мною судья?

Я осталась самою собою,

Слышишь, глупая песня моя!

Я немного сутулюсь от груза,

Но о жизни иной не скорблю.

О, моя одичавшая муза!

Я любила тебя и люблю.

Но ничто не возникло из мрака.

И за светом пошла я к окну.

А во тьме заворчала собака —

Я мешала собачьему сну.

И в меня совершенство проникло,

И погладило тихо плечо

«Вероника, – шепча, – Вероника,

Я побуду с тобою еще…»

* * *

Когда б мы жили без затей,

Я нарожала бы детей

От всех, кого любила, —

Всех видов и мастей.

И, гладя головы птенцов,

Я вспоминала б их отцов:

Одних – отцов семейства,

Других – совсем юнцов.

Их не коснулась бы нужда,

Междоусобная вражда —

Уж слишком были б непохожи

Птенцы того гнезда.

Мудрец научит дурака,

Как надо жить наверняка.

Дурак пускай научит брата

Вкушать, как жизнь сладка.

Сестра-простушка учит прясть.

Сестра-воровка учит красть.

Сестра-монашка их научит

Молиться, чтобы не пропасть.

Когда б я сделалась стара,

Вокруг накрытого стола

Всю дюжину моих потомков

Однажды б собрала.

Как непохож на брата брат,

Но как увидеть брата рад!

И то, что этим братья схожи,

Дороже во сто крат.

Когда б мы жили без затей,

Я нарожала бы детей

От всех, кого любила, —

Всех видов и мастей.

Невинград

* * *

Ты то мерещишься, то чудишься.

Хотя я чуда не ищу.

Когда-то ты совсем забудешься.

Тогда-то я тебя прощу.

Тебя, такого звонко-медного,

Над теплой ямкой у плеча…

И лихорадящего, бледного,

Растаявшего как свеча.

Нет, все не так теперь рисуется,

Не надо ближнего стращать!

Что выпадет, что подтасуется —

И станет некого прощать.

Но ты мерещишься, ты чудишься,

Полуразмытый, видный чуть…

Когда-нибудь и ты забудешься!

Когда-нибудь, когда-нибудь.

* * *

Вместо крикнуть: «Останься,

Останься, прошу!» —

Безнадежные стансы

Тебе напишу… И подумаю просто:

Что же тут выбирать?

Я на теплый твой остров

Не приду умирать.

Но в углы непокорного рта

Твоего

Дай тебя поцелую —

Всего ничего…

Я сама ничего тут не значу.

Запою – и сейчас же заплачу.

* * *

Хоть маленький сон, хоть малюсенький…

Взгляну на тебя, ничего?

Вот видишь, молюсь и молюсь тебе,

Беспечное ты божество.

За дымной завесой, за пыльною,

И губы ладонью закрыл.

Боишься, я крикну: «Забыл меня?»

А ты – ничего не забыл.

* * *

На мое «когда?» говоришь «всегда!».

Это трогательно, но неправда.

Нет-нет, – повторяю себе, – да-да…

Это обморок, но не травма.

В этом облаке-обмороке плыву,

Едва шевеля руками.

И зову тебя, и зову, и звоню

С бесконечными пустяками.

* * *

И ленивенько процедив:

«Как дела, дружок, как дела?» —

Я, мой миленький, поняла,

Что закончился рецидив.

Не хочу с тобой говорить

Ни о деле, ни о душе.

А прочувствовать, воспарить —

Не хватает меня уже.

И, со вскинутой головой,

Я, чужая в миру жена,

Вот стою тут перед тобой —

Абсолютно разоружена.

Абсолютно, абсолютно,

Абсолютно разоружена.

* * *

Да я сама такой же тонкости в кости.

Возьми и скомкай, и сломай меня в горсти.

Но я не хлипкая, взгляни в мои глаза!

Скорей я гибкая стальная полоса.

…Не слушай, миленький, все это болтовня.

Уж как обнимешь, так отпразднуешь меня.

Не бойся алого дразнящего огня,

А бойся маленькой, заплаканной меня.

* * *

А вот теперь другая женщина

Пускай слова мои споет.

А я писала между жестами,

Навзрыд, навылет, напролет.

Слова обуглятся, оплавятся

И – канут в дымчатый песок.

Но, может быть, тебе понравится

Чужой высокий голосок?..

* * *

Хочу увидеть тебя в костюме.

В волшебно-серо-стальном костюме…

Конечно, прежде иного хотелось,

Но это было вотще, вотще…

А я уже и не рвусь на части!

Чего ж я буду рваться на части?

Ведь ты теперь – большое начальство.

Да и вообще, и вообще, и вообще, и вообще,

И вообще!

* * *

«Ну, как вообще?» – говоришь ты уверенно,

Дрожащие губы мои пригубя.

«Да видишь, жива!» – отвечаю растерянно.

Жива без тебя.

Без тебя.

Без тебя.

Без тебя.

* * *

Мы другие, но все же мы те же.

Все давно в тайниках, в дневниках.

Мы встречаемся реже и реже.

Реже некуда, реже никак!

Я твой день, уже позавчерашний,

Но – целую твой ветреный лоб,

И – мурашки, мурашки, мурашки, мурашки,

Мурашки – и полный озноб.

* * *

Чем мельче, чем меньше подробность,

Тем паче, тем чутче огонь.

Но вздрогнуть, но тихо потрогать

Такую чужую ладонь —

И вот он, морозец по коже,

И ртуть подползает к нулю.

Едва ли тебя перемножу,

Скорее – опять разделю.

* * *

Ты меня попрекаешь везучестью?

Иногда мне ужасно везет!

Вот и сделался чуть ли не участью

Небольшой путевой эпизод…