Читаем Лестница в небо полностью

– Это не важно. Просто не давай своим друзьям себя бить и сам никого не бей. Особенно девочек. На сей раз нам повезло и в суд подавать на нас никто не будет, но запомни, это Америка. Люди здесь подадут на тебя в суд просто за то, что ты на них как-то не так посмотрел на улице, а если они выяснят, что у нас есть немного денег, то наверняка попробуют найти способ, как эти деньги у нас отнять.

– А мы богатые? – спросил Дэниэл.

– Мы обеспеченные. Об этом тебе не нужно беспокоиться, скажем так. Но мы и близко не так богаты, как большинство тех, кто живет в этом городе. Поэтому нам нужно держаться за то, что наше, и не позволять никому этого у нас украсть. Договорились?

Мальчик кивнул.

– Договорились, – ответил он. – Красть нехорошо.

Морис улыбнулся.

– Красть очень нехорошо, – согласился он. – Лишь очень дурные люди берут то, что им не принадлежит. А теперь пора в постель, ты не считаешь?

В том году Хенри Роу был в школе новеньким. Семья у него происходила из Белфаста – католики, жившие на том перекрестке, где Фоллз-роуд встречалась с Айви-драйвом, но его мать, сестра и он сам переселились в Хэрроугейт в 1980-м, чтобы избежать Неурядиц. Хотя Морис слышал в новостях сообщения о том, что в Англии началась кампания бомбометаний, и смутно сознавал, что в блоке “Эйч” тюрьмы Мейз происходят голодовки, он почти не интересовался тем, что происходит на острове рядом с его родиной, и в четырнадцать лет понятие о смерти – такое далекое и потустороннее – было ему скучно. Политика, считал он, существует для других людей, и он, томясь по освобождению от повседневной скуки своей домашней жизни, мало интересовался теми целями, которые его ровесники вполне буквально носили, как почетные знаки отличия, на своих школьных формах. Лишь когда разнеслись слухи о том, что отца Хенри Роу убила ИРА[57] за то, что он их предал, у Мориса шевельнулся какой-то интерес. Из этого может получиться неплохой замысел для романа, подумал он: подросток вынужден переселиться в чужую страну и постепенно начинает сознавать преступное прошлое своего отца. Возможно, Морис и не в ногу шел со своими одноклассниками, когда дело касалось их политических забот, но он уже точно знал, что хочет делать со своей жизнью, – а это гораздо больше того, на что могло претендовать большинство из них.

– Писателем? – произнес его отец, когда он впервые сообщил тому о своих планах. – Да у тебя больше шансов выиграть для Англии Кубок мира. Чтобы писать книги, родом необходимо быть из Лондона. Чтоб образование фу-ты-ну-ты и все такое.

– Не все писатели из Лондона, – ответил Морис, закатывая глаза от провинциальности отцова мировоззрения. Отец в жизни не прочел ни одной книги, насколько Морису было известно, и раз в неделю едва одолевал местную газету. – Папа Д. Г. Лоренса работал в угольной шахте Бринзли. Ишервуд родом был из Дербишира. Уильям Голдинг – из Корнуолла.

– Этот твой Лоренс одну лишь грязь сочинял, – ответил отец. – Голые мужики борются друг с другом, а разные щеголи ухлестывают за егерями. Чудны́е дела это, если хочешь знать мое мнение. Написано для всяких гомиков с идейками. У себя в доме я такого не потерплю.

– Будешь слесарем, как твой отец, – сказала его мать. – Хорошая честная работа, говорю тебе.

– Не буду, – ответил Морис – и не шутил при этом.

В школе он, конечно, пользовался популярностью – хоть и книжный червь, он был смазлив, а это отчего-то заставляло других мальчишек хотеть с ним дружить, пусть они даже и не до конца понимали почему. Учителям он тоже нравился – был одним из тех учащихся, перед кем хотелось заискивать, – и в неприятности вляпался всего лишь раз, когда открылось, что он выдал за свой очерк по истории, который содрал из книги, взятой в местной библиотеке; этот проступок вылился в неделю отстранения от занятий. Были мальчишки, кому не терпелось узнать его получше, сблизиться с ним, но он, по сути, был одиночкой и всех остальных к себе не слишком-то подпускал. Пока, то есть, не приехал Хенри.