Читаем Лестница грёз (Одесситки) полностью

Он явно потерял ко мне всякий интерес. Но пора было брать инициативу в свои руки. О, если бы я видела себя со стороны. Тушь размазалась, нос покраснел от холода и начал подло булькать соплями. Обстановка критическая, ещё поскользнулась и сделала вид, что подвернула ногу. Нахально попросила вытереть мне платком на морде тушь. Этого парень никак не ожидал. Всё оглядывался, видно, пора было ему уже сваливать, а я мёртвой хваткой вцепилась в несчастного. Ещё стала спрашивать, нагло прикалываясь: этот Высоцкий кто – поэт или артист?

– Ладно, пошли, что с тобой делать.

И мы пошли вдоль здания, завернули за угол к запасному выходу. По узкой лестнице попали в переполненный зал. Пустая сцена была слабо освещена. На ней кроме микрофона и одиноко стоящего стула ничего не было. Вдруг стремительно вылетел невысокий мужчина с гитарой в руке. Гудящий муравейник зрителей моментально притих. Тихим сиплым голосом мужчина поздоровался, положил инструмент на стул. И стал потирать одной рукой кулак другой. При этом он что-то говорил, видно, мимо микрофона, потому что ничего не было слышно. Но зрители первых рядов громко смеялись. Я так поняла, что он шутил по поводу «солнечной Одессы», которая сегодня по погоде покруче будет зимы сибирской. Что он никак не мог к нам долететь, поэтому извинялся. Ещё он Одессу назвал капризной, как и подобает быть красивой женщине. Опять половина зала смеялась, но на галёрке почти ничего не было слышно. Попросили его говорить в микрофон, который немного позванивал и шипел. На сцену выскочил паренёк, поправил микрофон, несколько раз повторил: раз-два, раз-два. Высоцкий, подмигнув зрителям, указывая рукой на паренька, произнёс: «Начало положено».

Удивительно, как этот человек, невысокого роста, в простом свитере, мгновенно, ещё не начав петь, расположил себе зал. На сцене он совершенно не соответствовал тому образу, который я для себя придумала, слушая записи его песен по магнитофону Я его воображала эдаким Петром Первым или громадным Распутиным, каким-нибудь демоном во плоти, но никак не невысокого роста, совсем не симпатичным лицом мужчиной. Только идеально отутюженные брюки и блестяще начищенные туфли отличали его внешне от одесского биндюжника. Я даже расстроилась. Видеть особенно нечего было. Стоит один на сцене, в руках гитара, перебирает струны, немного настраивает. Потом спросил у зала, утех, кто в первых рядах, что бы они хотели услышать.

Не знаю, что они ему сказали, и он запел. На пение в моём понимании это было не совсем похоже, скорее он просто заорал с такой силой, что казалось, сейчас здесь его грудь разорвётся. И он достанет из неё своё бьющееся живое сердце и отдаст его нам – людям, как Данко. Меня бил озноб, я почему-то за него боялась. Он уже не казался мне таким маленьким, его некрасивое, но неимоверно мужественное лицо приковывало с такой силой, что больше ничего в мире не существовало, кроме этого лица, кроме этого рта, этих рук, рвущих струны навзрыд. Я видела его мощный торс, мышцы бицепсов под свитером, эту бычью шею со вздувшимися жилами, и мои мозги сами вместе с ним пели его песни. Я улыбалась, когда улыбался он, сложно было расслышать, что он говорил, отходя от микрофона. Ему почти не хлопали, только ждали следующую песню. Хотелось слушать его дальше и дальше. Он постоянно обращался к публике, спрашивал, что ещё исполнить, кивал головой, улыбался и, крепко вдавив ногу в стул, продолжал необычным тембром и рвущей на части связки хрипотцой в голосе будоражить и заводить зал.

Не знаю, сколько длился этот концерт, люди сидели и стояли не шелохнувшись. Мне хотелось, чтобы все, как я, поняли и полюбили на всю жизнь этого по-настоящему талантливого и мужественного, истинно народного артиста. Самому последнему идиоту должно быть ясно, что в каждом его даже блатном стихе звучит протест против существующего строя. Как только раньше я этого не замечала? А как можно было заметить, ведь в обороте крутилось всего несколько песен на всю Одессу А то, что спето сегодня в технологическом, завтра уже будет знать весь город.

Я стала потихоньку искать глазами своего знакомого, он неподвижно стоял, прислонившись к стене, не отрываясь, смотрел на опасного московского гостя. А Высоцкий продолжал: