Орёл заковылял дальше, опять как-то нелепо подпрыгнул, скогтил добычу и жадно проглотил её.

Больше сомнений не было: орёл ловил и глотал… трудно даже вымолвить – кого!

Орёл, могучий беркут, царь птиц, ломающий хребет лисицам, глотал… лягушек!

Он со страстью, позабыв о своём царском величии, предавался этой позорной охоте, хватал и глотал холодных скользких лягушек! В какие-нибудь пять минут он отправил себе в глотку не меньше десятка лягушек.

Ну кто мне поверит?! Засмеют. Скажут: «Поклёп на царя птиц! Орлы насыщаются только свежим мясом своих жертв и пьют их горячую кровь».

Нет, я убью этого царя птиц, я вырежу его желудок, набитый лягушками, заспиртую и подарю в музей: пусть все видят, что едят цари, когда голодны!

Я осторожно высунул из-за скалы карабин и стал наводить его на беркута.

И вдруг топот и бешеное ржанье, в глаза мне летит щебёнка и пыль! Как из-под земли выросла моя незваная сивка-бурка.

Орёл подскочил, распахнул крылья и, подхваченный ветром, круто пошёл в облака.

А конь мой – проклятый друг птиц! – тычется тёплыми мягкими губами в ладонь: соскучился, рад, что нашёл меня! Здо́рово я тогда на него разозлился.

Теперь прошло. Не то чтобы я простил ему все прегрешения, а про орлов я ещё кое-что узнал…

Оказывается, эти цари птиц не только лягушек с удовольствием кушают, но и вонючей падалью не брезгуют!

Могу вам подарить желудок орла, туго набитый кишками дохлого ишака!

Нет желающих?

Странно… Ведь заспиртованный!

У КОСТРА

Пламя костра – сухое и жаркое. Над костром, как на ветру, качается ветка бука. Взошла луна – и в глухом буковом лесу стало ещё мрачнее и глуше. Как в чёрной воде. И только там, где лунный свет пробил лесную крону, легли на стволы и землю яркие жёлтые пятна.

Тревожно как-то. Из чёрного леса с жёлтыми лунными пятнами – шорохи и тихий хруст. Чуть притушил я костёр еловой лапой – хвоинки запищали и красными зигзагами запрыгали вверх.

Лёг к костру спиной – неудобно… Повернулся лицом – ещё хуже. Переполз на другое место – опять что-то не так: не то сучок под боком, не то в головах низко. И вдруг понял: дело не в сучке и не в изголовье. Дело в сердце – щекотно, перебои и одышка. Это знакомо. Это предчувствие. Кто-то притаился вблизи!

Потянулся тихонечко к карабину, оттянул курок и быстро вскочил на ноги. Костёр слепит. А за костром чернота и жёлтые пятна…

Пригнувшись, кинулся в темноту – как в воду нырнул. Упал и затаился за большим валуном, затянутым мхом.

Странно выглядит ночью костёр со стороны. Красное пламя беззвучно мечется, то разгораясь, то затухая. Ветви над огнём кланяются, кланяются. А серые стволы деревьев, как ноги слонов, переступают вокруг огня, словно пританцовывают.

Ощущение, что тут кто-то есть, не проходит. Это даже не ощущение, а уверенность; я знаю, что этот «кто-то» ещё покажет себя. И он показал.

Сутулая и сгорбленная фигура встала между мной и костром. Будто облачко наплыло на костёр и затмило его. Медведь! Бесшумно, словно и в самом деле лишь облачко тумана, а не матёрый зверина, медведь ещё раз обошёл вокруг костра, – и опять чёрная туша его затмила огонь. Но вдруг он быстро повернулся ко мне – видно, учуял! Чуть слышно охнул и мгновенно исчез.

Я побоялся стрелять. Почему? Да разве всё объяснишь, когда вокруг чёрный лес, жёлтые лунные пятна и сутулая фигура, плывущая по красному пламени, как туман!

Я не думаю, что медведь пытался напасть. Просто его распирало от любопытства: что это за жар-птица с красными крыльями и почему вокруг неё пляшут деревья?

У ЛИСЬЕЙ НОРЫ

Захлёбываюсь ветром. Обеими руками зажимаю рот и нос – и тону. Тону, как тонут в бешеной горной реке. Над глыбами камней завиваются смерчики пыли. В скалах рёв, будто обрушиваются на скалы тяжёлые океанские валы. Вот сшибло меня с ног и швырнуло на склон. Поволокло, покатило. Сунуло лицом в какую-то дыру в земле.

Приоткрываю один глаз: дыра – вход в лисью нору. На затоптанном холмике у входа в нору заячьи кости, птичьи перья, мыши. Лисья семья живёт.

Открываю второй глаз – и вдруг в норе, недалеко от входа, вижу живую птицу!

Птичка-невеличка, с воробья. Серенькая. Прижалась к стенке норы, хохлится, и жмурится тёмный глазок. Нет, не лиса её принесла: лиса не оставила бы птичку живой. Птичка сама спряталась в лисью нору от бури!

«Ну, брат птица, – подумал я, – тебе ещё хуже!»

Я спрятал голову за камень и стал ждать конца непогоды. Грохотали в скалах океанские валы. Крутились над камнями чёрные смерчики. Меня засыпа́ло песком и землёй. Песок тёк в уши, набивался в глаза, скрипел на зубах.

Дышу через платок и нет-нет да и приоткрою глаз: как-то там мой товарищ по беде? Ничего. Сидит. Терпит. Но вдруг вижу: птичка вытянулась, пёрышки прижала – стала тоненькой-тоненькой. Глазок насторожила в темноту норы и пятится, пятится к выходу. Выскочила из норы, перескочила на утоптанный бугорок. Ещё чуть – и вихрь сорвёт её, заломит крылышки, помчит по склону, как сухой листок…

А из тёмной норы медленно высовывается мокрый рубчатый нос. Потом два косоватых жёлтых глаза. Лисёнок!