Жанна вынула снимки отпечатков окровавленных ладоней. Они так блестели на солнце, что казались горящими. Директриса внимательно рассмотрела их, оставаясь невозмутимой. Несомненно, она обладала поразительно сильным характером, но Жанне никак не удавалось понять, на чем эта сила основана.

— Это снимки с места убийства Марион?

— Да. Но следы на месте двух других убийств точно такие же.

— Ну и что?

— Совершенно ясно, что убийца бегал вокруг тела на четвереньках. Его ладони повернуты внутрь. Мне говорили, что это может быть признаком аутизма.

— Как и многого другого. Больше у вас ничего нет?

Жанна едва не упомянула металлический голос чудовищного ребенка. Его неспособность сказать «я», его заунывное «Porque te vas». Но тогда пришлось бы объяснить, откуда ей все это известно.

— А что вы скажете об этих рисунках? — спросила она, показывая снимки кровавых надписей. — Мог их сделать аутист?

— Да.

Жанна напряглась. Она и на этот раз задала вопрос наугад. И снова получила положительный ответ.

— Объясните мне.

— Я часто видела такие алфавиты… Повторяющиеся рисунки. Их расположение. Возможно, это один из неоязыков, которые иногда придумывают аутисты.

— И что это может означать?

— Как правило, таким рисункам приписывают защитную силу.

— Защитную?

— Об особенностях аутизма можно говорить до завтра. Повторю, что одна из них заключается в страхе перед внешним миром. Когда рисунки, как здесь, выстроены в ряд, они выполняют роль преграды. Фрески, фризы, имеющие значение границы. Беттельгейм писал о девочке Лори, которая выстраивала границу из кусочков коры. При этом она почти в точности воспроизводила синусоидальные волны…

— А что, если убийца хотел таким образом защитить пространство жертвоприношения?

— Возможно. В некотором смысле свой мир.

Элен Гароди взглянула на часы. Обеденный перерыв окончился.

Жанна задала последний вопрос:

— Как по-вашему, между каннибализмом и аутизмом есть хоть какая-то связь?

— А вы упрямая, — раздраженно ответила Гароди. — Я же сказала, что убийца не страдает подобной патологией.

— Но можно представить себе, что такая связь существует?

— Отчасти, — уступила Гароди. — Но только если понимать каннибализм как фантазм. В тридцатых годах многие психоаналитики, такие как Мелани Кляйн, отмечали, что сексуальные порывы аутистов имеют агрессивный характер.

Элен Гароди вернула ей фотографии и встала.

— Сожалею, — сказала она, поднимая с земли свою сумку, — пора браться за работу.

Жанна последовала за ней. Они пересекли лужайку, вошли в здание и спустились по лестнице, ведущей в раздевалку. В лицо ударил прохладный воздух из кондиционера. Жанне показалось, что она прошла сквозь ледяное зеркало.

— Никак не отрегулируют эту штуку как следует… — пробормотала Гароди.

Она подошла к одному из покрывавших стену шкафчиков. Открыла его, без малейшего стеснения сбросила купальник и натянула черные «боксеры» и лифчик того же цвета.

Выпрямилась и спросила, рассматривая Жанну:

— Что это на вас за блузка?

На Жанне была рубашка из тонкого хлопка, черная и прозрачная, под которой угадывался сверхтонкий бюстгальтер. Сухим тоном сапера, обезвреживающего мину, она перечислила:

— Хлопок. Дышащий. От «Джозеф».

— Парни небось слюной исходят?

Они посмеялись. Жанна без труда представляла себя с этой женщиной за бранчем. Как они перемывают мужчинам кости. Но тут Элен Гароди достала из шкафчика темную тунику. Белую накидку. Покрывало…

От удивления Жанна так и застыла. Директриса оказалась монахиней. Этим и объяснялось то хладнокровие, с которым она отнеслась к зверскому убийству Марион Кантело. Всеобъемлющая сила веры…

— Познакомьтесь с сестрой Элен, — сказала она, слегка присев. — Из Сионского ордена кармелиток. Персонал института Беттельгейма на пятьдесят процентов состоит из монахинь. И как видите, руководит им именно эта половина.

Сбитая с толку Жанна не нашлась что ответить.

— Не стоит судить по наружности, — улыбнулась сестра. — Особенно ничем не прикрытой.

32

— Жуткая вонь, правда?

Жанна и не подумала возражать. Она стояла перед застекленными корпусами лаборатории Павуа. Когда она назвалась на проходной, Бернар Павуа спустился к ней, и они вместе вышли наружу. Жанна спрашивала себя зачем. Здесь все перебивала удушливая, пронзительная, ржавая вонь.

— Это заводы Сен-Дени, — объяснил гигант. — Все, что осталось от былого промышленного подъема департамента. Знаете, почему с конца девятнадцатого века в девяносто третьем построили столько фабрик?

— Нет.

— Из-за розы ветров. Парижские капиталисты хотели быть уверенными, что промышленные ароматы не доберутся до столицы. Особенно до западных районов Парижа, где тогда возводили шикарные кварталы. Когда я был ребенком, заводы Сен-Гобена с их серной вонью еще работали в Обервилье и там же неподалеку жгли кости с боен Ла-Виллет. В те времена не говорили «пахнет серой» или «разит падалью», тогда говорили «воняет Обервилье».

— Вы родились в этом департаменте?

— В Бонди. Как Андре Мальро.