В его рукописях имеются различные списки купленных книг и выписанные откуда-то отрывки. В конце 1480-х годов Леонардо составил перечень из пяти книг, которые ему тогда принадлежали: Плиний Старший, латинская грамматика, сочинение о минералах и драгоценных камнях, арифметическое сочинение и юмористическая эпическая поэма Луиджи Пульчи «Морганте» о приключениях рыцаря и великана, которого он обратил в христианство. (Поэму Пульчи любили при дворе Медичи, где по ней часто устраивали спектакли.) В 1492 году у Леонардо имелось уже около сорока книг, свидетельствовавших о его разносторонних интересах. Это были книги о военных машинах, сельском хозяйстве, музыке, хирургии, здоровье, о научных воззрениях Аристотеля, сочинения арабских физиков, пособие по хиромантии, жизнеописания знаменитых философов, а также поэмы Овидия и стихи Петрарки, басни Эзопа, сборники непристойных стишков и пародий, а также сборник историй XIV века Fior di virtù («Цветок добродетели»), откуда Леонардо почерпнул немалую часть своего бестиария. К 1504 году его личная библиотека выросла: в нее вошло еще сорок научных книг, около пятидесяти томов поэзии и прочей художественной литературы, десять книг по искусству и архитектуре, восемь — по религии и три — по математике[310].

А еще в разное время Леонардо записывал в тетрадях, где и у кого можно раздобыть или взять на время ту или иную книгу. «У маэстро Стефано Капони, врача, живущего возле рыбного садка, есть Евклид», — писал он. «У наследников маэстро Джованни Гирингалло есть сочинения Пелакано». «Веспуччи даст мне книгу по геометрии». И еще, в списке дел: «Труд по алгебре, который есть у братьев Марлиани, написанный их отцом… Книга, рассказывающая о Милане и его церквах, которую можно найти в последней книжной лавке по пути в Кордузо». Побывав однажды в университете Павии, недалеко от Милана, Леонардо использовал его как ценный источник: «Постарайся посмотреть Витолона, что в библиотеке в Павии, трактующего о математике». И в том же списке дел: «У внука Джан Анджело, живописца, есть отцовская книга о воде… Попроси Фра ди Брера показать тебе De ponderibus». Он тянулся к книгам с ненасытным и почти всеядным любопытством.

Вдобавок он любил выведывать знания у разных людей. Он постоянно подступался к знакомым с такими вопросами, которые нам всем следовало бы задавать почаще. «Спроси Бенедетто Портинари, каким способом ходят по льду во Фландрии», — гласит одна яркая и запоминающаяся памятка в его списке дел. С годами накапливались десятки других насущных вопросов: «Спроси маэстро Антонио, как размещают мортиры на бастионах днем и ночью… Пусть знаток гидравлики объяснит, как чинить шлюзы, каналы и мельницы на ломбардский манер… Спроси бомбардира Джаннино, как построена башня в Ферраре без бойниц»[311].

Так Леонардо взял себе в наставники не только опыт, но и книжную премудрость. Что еще важнее, он осознал, что прогресс науки возможен лишь благодаря диалогу между этими двумя наставниками. А это, в свой черед, помогло ему понять, что само знание рождается в похожем диалоге — между экспериментом и теорией.

Взаимодействие эксперимента и теории

Страсть Леонардо к самостоятельно добытому знанию, конечно, не ограничивалась колкими замечаниями о собственной неначитанности. Она побуждала его — во всяком случае, на первых порах — сводить к минимуму теорию. Наблюдая за природными явлениями и ставя различные опыты, Леонардо не имел возможности биться над отвлеченными понятиями. Он предпочитал делать выводы из опытов, а не выводить умозаключения из теоретических принципов. «Мое намерение сначала провести опыт, а затем посредством рассуждений (ragione) доказать, почему данный опыт вынужден протекать именно так», — писал он. Иными словами, он собирался рассматривать факты и на их основе делать выводы о том, какие закономерности и какие природные силы вызвали те или иные явления. «И хотя природа начинает с причины (ragione) и кончает опытом, мы должны идти обратным путем, начиная с опыта, и с ним изыскивать причину»[312].

Как и во многом другом, этим эмпирическим подходом Леонардо опередил свое время. Средневековые богословы-схоласты сплавили учение Аристотеля с христианством в непререкаемую доктрину, которая практически не оставляла простора ни для сомнений и вопросов, ни для самостоятельных опытов. Даже гуманисты раннего Возрождения предпочитали повторять премудрости, высказанные античными авторами, а не подвергать их проверке.