В анатомии «Святого Иеронима» есть одна загадочная подробность, и, если разобрать ее, можно лучше понять суть творчества Леонардо. Он приступил к работе над картиной примерно в 1480 году, а между тем в нем в точности отразились те анатомические познания, которые он приобрел значительно позже, уже проводя вскрытия в 1510 году. Особенно примечательна шея. В ранних анатомических набросках и в эскизе Иуды к «Тайной вечере», выполненном в 1495 году (илл. 18), он ошибочно изображал грудино-ключично-сосцевидную область, которая тянется от ключицы сбоку от шеи, как одну мышцу, тогда как в действительности это две разные мышцы. А вот в рисунках 1510 года из Королевской коллекции в Виндзорском замке, выполненных после анатомирования мертвецов, он все изобразил уже верно (илл. 19)[160]. Озадачивает вот что: на шее святого Иеронима он совершенно правильно показал две мышцы, хотя этой анатомической подробности он еще не знал в 1480 году, а узнал ее только через тридцать лет[161].

Мартин Клейтон, хранитель фонда рисунков Виндзорского музея, выдвинул весьма убедительное объяснение. Он предположил, что картина писалась не сразу, а в два этапа: вначале — приблизительно в 1480 году, а затем — уже после анатомических опытов Леонардо в 1510 году. Гипотезу Клейтона подтверждает анализ картины в инфракрасных лучах, показавший, что две раздельные шейные мышцы отсутствовали в предварительном рисунке и были написаны позже и в иной технике, чем остальные элементы. «Значительная часть моделировки в „Святом Иерониме“ была выполнена через двадцать лет после того, как Леонардо впервые обозначил очертания фигуры, — говорит Клейтон, — и эта моделировка вобрала в себя те анатомические открытия, которые он сделал, проводя вскрытия зимой 1510 года»[162].

Это наблюдение не только проливает свет на некоторые анатомические аспекты «Святого Иеронима». Его значение намного шире: мы начинаем догадываться, что Леонардо был ненадежным исполнителем заказов не потому, что отчего-то просто забрасывал работу над некоторыми картинами. Ему хотелось совершенствовать их, поэтому он оставлял их при себе и со временем вносил исправления.

Даже те его работы, что все-таки были завершены или почти завершены — например, «Джиневра Бенчи» или «Мона Лиза», — так и не попали к заказчикам. Леонардо прилеплялся душой к любимым работам, возил их с собой, переезжая с места на место, и возвращался к ним снова, если его посещали новые идеи. Несомненно, именно так он поступил и со «Святым Иеронимом», и, возможно, точно так же он собирался поступить с «Поклонением волхвов» — эту картину он передал на хранение брату Джиневры, а не продал и не подарил кому-нибудь. Ему не хотелось отпускать эту работу. Потому-то, когда он уже умирал, рядом с его постелью находились недописанные шедевры. Как бы это ни раздражало нас сегодня, в нежелании Леонардо объявлять картину готовой и расставаться с ней таилась мучительная и в то же время окрыляющая подспудная мысль: он понимал, что всегда может научиться еще чему-нибудь, овладеть новой техникой, или, как знать, его посетит внезапное озарение. И он был прав.

Душевные движения

Пускай даже незавершенные, «Поклонение волхвов» и «Святой Иероним» показывают, что Леонардо изобрел новый стиль, трактуя повествовательные сюжеты и даже портреты как психологические изображения. Такой подход к искусству отчасти объяснялся любовью Леонардо к карнавальным шествиям, театральным постановкам и прочим придворным увеселениям: он знал, как актеры разыгрывают различные чувства, и умел по губам и глазам зрителей угадывать их реакцию на увиденное. А еще, вероятно, здесь сказался темперамент итальянцев, которые тогда, как и сейчас, очень красноречиво жестикулировали. Леонардо очень любил запечатлевать жесты и мимику людей в своих записных книжках.

Он стремился изображать не только moti corporali — телесные движения, но и их взаимосвязь с atti e moti mentali, то есть с «порывами и движениями души»[163]. Что еще важнее, он мастерски объединял первые со вторыми. Это особенно заметно в его насыщенных действием и движением картинах с повествовательным сюжетом — например, в «Поклонении» и в «Тайной вечере». Но тот же дар ощущается и в самых безмятежных портретах, особенно в «Моне Лизе».

Мысль о том, что можно изобразить «умственные движения», не была каким-то новым понятием. Плиний Старший восхвалял живописца IV века до н. э. Аристида Фиванского, говоря, что он «самым первым начал выражать в живописи нрав и передавать чувства человека…а также душевные смятения»[164]. Альберти в трактате «О живописи» подчеркивал важность этой идеи четкой и лаконичной фразой: «Движения души узнаются по движениям тела»[165].