Рассекая глазное яблоко, Леонардо столкнулся с одной сложностью: яблоко меняло форму, когда его вырезали. Но он не растерялся и придумал хитрый способ, позволявший с этим справиться: «При анатомировании глаза, для того чтобы хорошо разглядеть внутри, не проливая его влаги, надобно положить глаз в яичный белок, и прокипятить, и укрепить, разрезая яйцо и глаз поперек, дабы средняя часть снизу не пролилась».

Оптические опыты Леонардо привели к открытиям, которые будут сделаны заново лишь столетие спустя[512]. Кроме того, они помогли ему отточить способность объединять теорию с экспериментированием, а также послужили важным подспорьем для изучения перспективы.

Перспектива

Леонардо понимал, что искусство живописи и наука оптика неотделимы от изучения перспективы. Наряду с умением правильно разворачивать тени, владение различными типами перспективы позволяет художникам запечатлевать объемную красоту на плоской поверхности доски или стены. Для настоящего понимания перспективы мало одного шаблонного подхода к правильной оценке величины предметов. Леонардо знал, что еще здесь требуется знание оптики. «Наука живописи… есть мать перспективы, то есть [учения] о зрительных линиях», — писал он. Поэтому, продолжая сочинять уже задуманные трактаты о живописи и оптике, он принялся собирать идеи для еще одного трактата — о перспективе[513].

Эта область была хорошо изучена. Об оптической науке перспективы писал еще Альхазен, а позднее о том, как применять теорию перспективы к живописи, подробно рассуждали предшественники Леонардо, другие итальянские художники — в том числе Джотто, Гиберти, Мазаччо, Уччелло и Донателло. Наиболее важным оказался вклад Брунеллески, который устроил свой знаменитый опыт с зеркалом, чтобы сличить свое живописное изображение флорентийского баптистерия с его отражением. А систематизировал собранные знания Альберти, собрав их в великолепный трактат «О живописи».

Еще во Флоренции Леонардо бился над математическими сложностями перспективы, выполняя подготовительный рисунок для «Поклонения волхвов». Он начертил на листе перспективную сетку, так скрупулезно следуя всем предписаниям Альберти, что она выглядит чересчур жесткой, неестественной, особенно по контрасту с очаровательно прихотливыми движениями нарисованных тут же лошади с верблюдом. Неудивительно, что потом, принявшись за работу над окончательным (как полагал тогда Леонардо) вариантом картины, он изменил первоначальные пропорции, стремясь создать более полнокровную картину, где строгая линейная перспектива не сковывает фантазию и не мешает ощущению естественного движения.

Как это было со многими другими темами, интересовавшими Леонардо, он всерьез взялся за изучение перспективы в начале 1490-х годов, когда стал полноценным участником интеллектуальной жизни в том культурном рассаднике, какой представлял собой герцогский двор в Милане. В 1490 году, посетив университет в соседней Павии (во время той самой поездки, из которой он привез идею «Витрувианского человека»), он беседовал об оптике и перспективе с Фацио Кардано — профессором, который выпустил первое печатное издание сочинения о перспективе, написанного в XIII веке английским ученым и архиепископом Джоном Пекхемом.

Заметки Леонардо о перспективе чередуются с заметками об оптике и о живописи, однако он, очевидно, собирался посвятить этой теме отдельный трактат. Художник XVI века Бенвенуто Челлини сообщал, что у него имеется рукопись Леонардо о перспективе, и упоминал, что «в этом прекраснейшем сочинении объясняется, что предметы в перспективе укорачиваются не только в глубину, но и в ширину и высоту». По отзыву Ломаццо, трактат был «написан весьма туманно». Сохранились многочисленные указания и замечания Леонардо о перспективе, но рукопись, к сожалению, до нас не дошла[514].