Читаем Леон Боканегро полностью

После ужасных испытаний пустыни и солончаков этот запутанный лабиринт «безвыходных каналов стал для него лишь одним из множества препятствий, которые он ожидал встретить на своем пути и с которыми ему предстояло справляться с той же ментальной стойкостью, с какой он однажды столкнется с голодным львом.

– Профессиональные риски, – просто сказал бы покойный Диего Кабрера, как он обычно говорил при штиле. – Терпение и вперед.

В вопросе терпения даже библейский Иов мог бы позавидовать капитану Леону Боканегре, о котором можно было сказать, что он научился превращать свой разум в разум настоящего хамелеона.

Хамелеоны выживали благодаря своей невероятной способности адаптироваться к среде и своей традиционной неспешности. Пока тысячи более сильных и приспособленных видов исчезли с лица Земли миллионы лет назад, они продолжали существовать – как в густых джунглях, так и в самых засушливых пустынях – почти без эволюции, но готовые выживать еще миллионы лет.

Для Леона Боканегры воля, терпение и способность маскироваться были «единственным оружием», с помощью которого он мог противостоять тысячам опасностей, ожидавших его на трудном пути к побережью. Поэтому он даже не дрогнул, когда понял, что оказался в гигантской паутине тростников Чада.

Ему достаточно было наклониться за борт, чтобы утолить жажду, или покопаться среди тростников, чтобы без труда поймать большую рыбу, горсть яиц или откормленную утку.

Он ел их сырыми.

Жевал неторопливо, наслаждаясь каждым кусочком, и избегал скучать по роскоши готовки на огне. Он понимал, что никто не увидит пламя, но кто-то мог бы почувствовать запах дыма.

Он сам однажды уловил этот запах.

В тишине озера, когда ни малейший порыв ветра не колыхал верхушки папирусов, далекий дым или легкий шорох становились громкими сигналами присутствия человека.

Запахи и звуки превращались в грозных предателей на озере, почти полностью лишенном видимости. Опытный капитан решил, что ничто не должно выдавать его присутствия в этом отдаленном уголке планеты.

Он был как тень.

Тень, которая даже свои испражнения растворяла в воде, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания, зная, что его единственным союзником была бесконечная осторожность, а единственной поддержкой – мужество.

Если верить пословице, что характер мужчины закаляется в беде, то у Леона Боканегры было достаточно оснований быть хорошо закаленным, а его спокойное равнодушие к столь сложной ситуации было тому доказательством.

Иногда, не каждую ночь, ближе к рассвету густой туман слегка рассеивался, позволяя увидеть звезды, которые указывали путь на юг, даже если за день он продвинулся всего на сто метров.

Это был еще один день.

Еще один день жизни.

Единственная роскошь, которую он мог себе позволить.

Наконец, в туманный закат нос его маленького суденышка наткнулся на что-то твердое.

Это была земля – настоящая земля, едва возвышающаяся над поверхностью воды, но с массивными деревьями амбай, кроны которых возвышались над молочной пеленой тумана.

Он взобрался на самое высокое дерево, чтобы увидеть белое море облаков, из которого на расстоянии пары миль выступали новые кроны амбаев.

И вдали, далеко на востоке, он заметил множество других.

Он ждал, пока солнечный диск не обретет медный оттенок, и был поражен, обнаружив, что, когда солнце собирается погрузиться в горизонт над ватным морем, начинают появляться тысячи птиц.

Он наслаждался этим зрелищем до тех пор, пока ночь не окутала всё вокруг. После этого он остался там, сидя, словно обезьяна, на ветке, созерцая небосвод, где каждая из бесчисленных звёзд, казалось, посылала ему послание ободрения.

Он оказался в серьёзной опасности, почти поддавшись одному из своих злейших врагов – соблазну вспомнить волшебные ночи в окружении друзей на палубе «Морского Льва». Но он почти сразу отверг эти воспоминания, осознавая, какой вред они причиняют.

Самым трудным всё ещё оставалось избегать ностальгии.

Когда, как в такие моменты, его охватывали воспоминания, он блокировал их, возвращаясь мыслями к тому времени, когда страдал в аду соляных копей. Тогда он убедился, что гнев помогает ему оставаться в напряжении, в то время как возвращение к более далёкому прошлому неизменно становилось дверью в уныние.

Забыть означало бы отказаться от самого себя, отвергнув лучшее в своём прошлом. Но вспоминать лица Диего Кабреры, Фермина Гаработе, Кандидо Сегарры, Эметерио Падрона и многих других, чьи страдания он в какой-то степени считал своей виной, было горькой пыткой.

Хамелеоны не думают.

Они не помнят.

Они просто живут.

И просто стараются выжить.

– Когда-нибудь я подумаю, – говорил он себе в моменты, когда боялся быть слабым. – Когда-нибудь я лягу на палубу корабля, который увезёт меня обратно на Антильские острова, буду смотреть на звёзды и часами вспоминать места и людей. Сейчас я не могу.

Страх быть слабым делает многих людей слабыми. Но это был не случай Леона Боканегры. При первом же признаке колебания он закрывал глаза и представлял себя свернувшимся в крошечной каморке соляной шахты.