У меня ничего нет, но мне ничего и не надо. За несколько лет я привык обходиться малым, тем, что даст возможность добыть сама природа. Что ж, человечество исчезнет, а природа останется, она не способна убивать сама себя, как это свойственно человеку. В кроне стоящей рядом с избушкой липы свили гнездо черные вороны, под крышей поселились белки, енот иногда проходит по песчаному берегу реки и совсем меня не боится. Несколько раз к моей избушке приходили медведи… Я разговаривал с ними; они слушали меня и уходили. А я даже не знаю, остался ли еще хоть один человек в покинутом мной городе; да и существует ли еще сам город. Утром солнце по-прежнему восходит на востоке, а вечером уходит за кроны сосен на западе. Последствия катастрофы еще не сказались на природе, и я часто думаю о том, как этот мир будет выглядеть лет через триста, когда последние следы человеческой деятельности зарастут дикими лесами, джунглями, поглотятся степями и пустынями. Появятся ли двухголовые медведи-мутанты или летающие киты, вырастет ли гигантская петрушка или яблоки величиной с арбуз. После такой катастрофы ждать можно всего, чего угодно. Правда, ждать и удивляться будет уже некому…

Мне хорошо. Несмотря на грусть о любимых когда-то людях, несмотря на печаль о гибели мира, о невозвратном, на душе моей покой. Что ж, человечество имело шанс прийти к своему золотому веку, но шансом этим не воспользовалось. Жадность, злоба, ханжество, неискоренимые пороки оказались сильнее души и разума… Что делать…

И если бы не видения, вызванные, очевидно, прогрессирующей лучевой болезнью, я был бы, пожалуй, даже счастлив. Эти видения на какое-то время лишают меня душевного равновесия, вносят диссонанс в мое простое и размеренное существование. Будь эти галлюцинации не так реалистичны, я, пожалуй, даже смирился бы с ними, не обращал бы на них внимания. Но болезнь зашла так далеко, что я уже не могу игнорировать эти видения, и они терзают мою душу. Может быть, их регулярное появление и эти бесконечные разговоры, вопросы, загадочные манипуляции – наказание за те грехи, что были допущены мной в той, докатастрофной жизни? Может быть, и всех оставшихся еще в живых людей терзают подобные белые навязчивые фигуры, возникающие ниоткуда и пропадающие в никуда… Хорошо, что времени между их появлениями все-таки достаточно для того чтобы прийти в себя… И я жду заката, когда последние оранжевые лучи солнца, пробив пестрые кроны сосен и старой липы, упадут на пол моей избушки, жду, когда золотой квадрат света из окна начнет краснеть и тускнеть, жду угасания дня, чтобы лечь в чистую свежую постель, положить голову на белоснежную подушку, завернуться в пахнущее крахмалом одеяло и сладко забыться. Уснуть, не ведая, удастся ли проснуться завтра, или все, наконец, кончится…

– Думаете, лечение не поможет?

– Думаю, нет. Шизофрения выстроила такую стену между реальностью и его новым миром…

– Бедняга…

– Не знаю, не знаю. Иногда я думаю, что ему там гораздо лучше, чем нам здесь. Он никому ничего не должен, тихо существует себе, зная, что человечество доживает свои последние дни и поделать с этим уже ничего нельзя. Этой решетки на окне для него не существует. Он слушает птиц, с медведями разговаривает, грустит светлой грустью, засыпает под шум ветра… Мне и самому порой кажется, что в его палате пахнет сосной, а по утрам кукуют кукушки.

Шаг с крыши

Лет в четырнадцать мне вдруг начал сниться «многосерийный» сон. Едва я касался головой подушки, как оказывался в другой жизни. Там, в том сне, был этот же город, эта же школа, родители, друзья. Но были и люди, которых в реальной жизни не было. Там, в параллельной жизни, все было по-настоящему, очень буднично и реально – никакой фантастики. Я там даже спал, и во сне сна – летал. Жизнь здесь и жизнь там шла по одним и тем же законам, с одним течением времени и периодичностью событий.

Сначала мне все это казалось страшно интересным. Я даже рассказал о сне своим закадычным друзьям, на что мне было сказано, что «так бывает». А Юрка поведал о том, что ему уже год время от времени снится один и тот же сон.

Мне стало даже интересно, что произойдет в новой «серии»? Впрочем, чего-то особенно выдающегося во сне не происходило. Я учился, гулял, дрался, читал, попадал в неприятные и в приятные ситуации, ездил зайцем на обшарпанном автобусе 3 «а», ходил на «Неуловимых мстителей», обменивался марками с Юркой и мечтал о собаке. Чего не хватало моему сознанию в этой реальности, если оно сконструировало параллельную жизнь, – до сих пор не могу понять. Тем не менее, вторая «сонная» жизнь все длилась и длилась, и я даже стал к ней привыкать.