Читаем Ленинский тупик полностью

И вот Огнежка «красовалась» уже битый час, выслушивала попреки и ругань. Перекрывая шум, она почти кричала митинговым голосом: — «Подсобница Горчихина Тоня. Оставляется в монтажной бригаде Староверова такелажницей. По старой специальности. Комиссия присваивает ей третий раз ряд!»

Александр Староверов поднялся, напомнил, что еще пять лет назад Тоня была такелажницей четвертого разряда… Тоня махнула в его сторону рукой. «Пусть они подавятся моим разрядом!» — говорил ее жест.

Разгневанный голос Александра тонул в возгласах стариков-каменщиков:

— Бесчиние, Пров Лексеич!

— Не мытьем девку — так катаньем..»

Огнежка вопросительно посмотрела на Чумакова — тот стучал указательным пальцем с желто-черным пришибленным ногтем.

Огнежка сказала, зардевшись и глядя в окно:

— Насчет Тони, наверное, и в самом деле не так. Дадим ей на этой же неделе урок. Как справится.

Она отложила в сторону листок. Взяла со стола следующий.

Раздевалка утихла. Слышалось тяжелое дыхание взапревших людей, чей-то шепот: — Жарища — спасу нет!

— Сейчас Чумаков тебя охолонит…

— «Каменщик Гуща, — утомленно продолжала Огнежка. — Разряд седьмой… Комиссия решила установить, шестой».

Яростный, с присвистом, голос Гущи вскипел где-то:

— С-спасибочка! В прошлый раз эта же комиссия постановила седьмой, месяц прошел — здрасте пожалте, шестой…

Огнежка, в какой уж раз, растолковывала, что изменяется весь профиль работ. Упрощается труд. Кирпичной кладки седьмого разряда не будет. — Все это было правдой, но тем не менее в голосе Oгнежки чувствовались смущение и неловкость. Она, прораб без году неделя, вынуждена огорчать человека, клавшего стены домов четверть века.

Хитроватый, сметливый Гуща сразу почувствовал смущение в голосе Огнежки. Когда она попыталась успокоить его: «Обжалуйте Ермакову» — он вскипел негодованием:

— Как бы не так! Буду я каждый месяц проверяться, как чахоточный! И так в прошлый месяц насилу сдал, с двух заходов. Душу мытарили. — Видя, что Чумаков начал нервно перебирать перед собой руками, словно быстро копаясь в чем-то, Гуща воскликнул в ожесточении:

— Опостылел ты мне, Крот, до смерти. Расчет!

Огнежка продолжала читать, облизывая пересохшие губы:

— «Плотник Инякин Тихон Иванович. Седьмой разряд. Комиссия оставляет седьмой».

Тишину, установившуюся после слов Огнежки, прервал суровый женский голос:

— Ежели Тоне срезали, режьте и Инякину!

От окна послышалось басовитое: — Ну вот, сравнили мужика с бабой!

Высокий голосок Нюры вскинулся почти весело:

— Ну разве только за то, что мужик, оставьте, ему седьмой разряд!

Угол, где теснились на коленях друг у друга подсобницы, взорвался хохотом. Оттуда прокричали тонким голосом:

— Пущай ему жена как мужику разряд устанавливает, а ты гляди на него как на мастера!

— А что, правильно! — Тоня проталкивалась к столу. — Пустосмехи! Инякин на работе не переломится. Вчера с бригадиром плиту подымали — он идет и физию воротит. Я ему крикнула; «Пособи!» — а он даже не глянул.

— Слышь, Инякин, критику? — добродушно произнес Чумаков. — Разряд тебе оставляем, но глядя в оба, зри в три…

Воздух от табачища стал сизым. Распаренно-красные лица утирали уж не платками — шапками, рукавами.

Едва Огнежка кончила читать, все поднялись.

В эту минуту и прозвучал высокий и напряжений голос Нюры:

— Подождите, товарищи!

Ее слушали стоя — торопились домой.

— Перепотрошил Чумаков нас, как курят. Перекровинил. А мы — вроде так и надо. Почему молчим о том, о чем промежду собой говорим? Да не говорим — кричим… Дядя Силан, — она отыскала взглядом Силантия, который стоял в дверях, одна нога в раздевалке, вторая в коридоре, — вот вы не раз хвалили Тоню: мол, за Тоней и горюшка не ведаете.

Силантий переминался с ноги на ногу, сдвинув на бок свой заячий малахай и выставляя ухо, заросшее белыми волосиками настолько, что казалось, они-то и мешают ему слышать.

— На панелях, конечно, нам будет легче. А вот на этом корпусе, на кирпиче… Подсобница за смену переносит две тысячи кирпича, да тонны четыре раствора… Никакая машина не сдвинет того, что подсобница за день наворочает. Разве гигантский самосвал. Так, дядя Силан? А платят Тоне, которая на подмостях куда более вас горбатится как? Кофточку купит — без хлеба сидит…

Нога Силантия в подшитом, надрезанном сзади валенке скользнула за порог, дощатая дверь захлопнулась.

Нюра молча глядела вслед. В недобро прищуренных цыганских глазах ее появилось выражение брезгливости и презрительной жалости, с каким она смотрела на Силантия еще тогда, когда он исповедовал на подмостях свое: «Не зудят — так и не царапайся…» Оттолкнув плечом Тихона Инякина, который попался ей по пути, она вышла к столу.

— Ладно! Дядя Силан век свой прожил. Не о нем буду говорить. О себе. И о своем муже. Мы одинаково с мужем на подмостях мерзнем. Кто на кладке более сил оставляет, подсобница или каменщик, сами знаете. Мне из окошечка дают на руки шестьсот с неболшим, а Шуре — две тысячи шестьсот. Разве это дело — работать с мужем плечом к плечу, а жить на его хлебах?

— Все одно ты из него вытрясешь! — послышался насмешливый голос Тихона Инякина.