Читаем Ленин и пустота полностью

Чернышев: Понимаешь, есть еще изнанка у вопроса, который я пытаюсь задать все время: был ли этот человек обречен на такую судьбу с самого начала? Есть ли предопределение? Есть ли теодицея? Можно это в разные стороны поворачивать: к богу — теодицея, к человеку — обреченность, рок… А если повернуть к стране, то это тот же самый вопрос, который все задают: закономерный ли это путь?

Обязательно ли вот здесь это должно было случиться, обязательно вот так, обязательно ли такое количество трупов, — или были там какие-то случайные элементы? Каковы элементы случайности? Обязателен ли был военный коммунизм? Обязательно три года, четыре, обязателен Кронштадт? Обязателен НЭП, что в этом было закономерного, какова здесь мера случайности и необходимости? Ведь по большому счету, если говорить о таком прорыве в малоразвитой стране, которая должна сразу куда-то прыгнуть, где нет ни творческих сил, ни теоретической культуры, ни экономических укладов и нет никакого внешнего источника помощи, где просто используется кем-то факт того, что низы в очередной раз взбунтовались и вынесли наверх кого-то, а этот кто-то вдруг оказался в отличие от Петра I вооруженным материалистическим пониманием истории, — в такой стране ведь совершенно закономерно должно все это происходить через кровь, через какие-то ужасы, провалы.

А потом — отсутствие возможности что-либо изменить. Они должны были, взяв власть, толочься на месте, на трупах, пока «с той стороны» с испугу не возникнет подлинный субъект снятия частной собственности и не создаст формы обобществления, формы общественной собственности и причитающиеся им производительные силы, потому что с этой стороны, в архаической и разоренной стране, они никак сами не создадутся. Тогда выходит, что в целом это все, с точностью до деталей, обречено быть именно таким? Детали могли быть разными.

Кронштадт мог быть в 20-м, а не в 21-м году, трупов могло быть 20 миллионов, 15 миллионов. Но в целом получается, что это совершенно неизбежная жертва на алтарь социальной эволюции — как динозавры взяли и вымерли, но вроде как-то и без них обойтись нельзя было.

Криворотов: Конечно, здесь есть элемент очень сильной предопределенности: конечно же, социализм в такой стране — это нонсенс, это было обречено с самого начала. Нет ни производительных сил, ни опоры никакой — нет социальных оснований.

Чернышев: Это правильно, но, с другой стороны, получается, что он закономерно должен был начаться именно в такой многоукладной стране, потому что здесь он имел хоть какие-то шансы на успешный старт, — только здесь можно было прорваться к власти, а там, где капитализм давно укоренился, все наглухо заблокировано.

Криворотов: Здесь есть элемент предопределенности, что ничего конструктивного здесь выйти просто не могло, и все абсолютно грамотные люди это понимали.

Расчет был как будто на какую-то игру. Все время принималась в расчет какая-то политическая игра. Мы как-то сделаем так, что стабилизируем среднее крестьянство, как Бухарин предполагал, еще чего-то сделаем… — а революция произошла фактически на пустом месте. 17 год — это вещь абсолютно закономерная, связанная с получением земли крестьянами, с эсеровским Декретом о земле. А дальше уже шла игра, причем игра совершенно жуткая.

Чернышев: Безвыигрышная, я бы сказал.

Криворотов: У большевиков никакой социальной опоры, ну никакой вообще. После этого начинается политическая игра, тактические «перескоки» с одного на другое. Внезапно декретируется военный коммунизм и ограбление крестьянства.

Крестьянство массами перебегает на ту сторону. Большевики при этом говорят: «Никуда не денетесь, придете к нам, мы подождем». Ждут. Идет гражданская война, пружина сжимается, сжимается, сжимается. Когда уже фактически победа белых армий становится более или менее вещью осязаемой, белые начинают ликвидировать Декрет о земле. Основная масса крестьян начинает перебегать к красным. Этим молотом прокатываются по белым. Крестьяне, получая Декрет о земле, получают одновременно с ним и военный коммунизм. Когда они начинают откатываться назад, к меньшевикам и эсерам, когда возникает демократическая контрреволюция, Кронштадт этот самый сакраментальный, бунты по всей стране, — им бросают в качестве кости НЭП…

Игра на качелях, когда реально никаких слоев, поддерживающих политику большевиков, просто нет. А кто есть? А есть люди обездоленные, готовые пойти за любой силой, которая даст им социальный статус, даст им место в обществе.