Читаем Ленин полностью

Около трех часов пополудни Владимир Ульянов покупал уже английские фунты и билеты до Лондона, а Надежда Константиновна паковала книжки и щуплый чемодан, в котором уместила скромные, вернее, убогие пожитки.

В Лондоне началась оживленная работа. Прибыл также новый сотрудник. Был это молодой социалист, Лев Бронштейн, известный под псевдонимом «Троцкий». Недавно убежал он из сибирской тюрьмы и пробрался через границу. Знали его уже в студенческих и рабочих кружках, где он с успехом выступал как комментатор марксизма.

Молодой революционер имел непреодолимую тягу к журналистике и начал ежедневно писать для «Искры».

Ульянов приглядывался к нему внимательно. Однажды, когда Троцкий вышел от него, сказал Крупской:

– Этот молодой человек имеет превосходные качества агитационные и как будто не испытывает чувства неловкости, с уверенностью далеко пойдет. Как человек своей расы импульсивен, предприимчив, но не стойкий. Потребует такого ментора, как я, который никогда не заболтается, я же потребую его, так как только он пока что, как мне сдается, сумеет до конца думать и действовать в соответствии с моим планом.

Надежда Константиновна отозвалась тихо:

– Он излишне уверен в себе и имеет неприятный стиль, дерзкий, фельетонный, самовольный, но без убеждающей глубины и простоты…

– Молодой еще! – засмеялся Владимир. – Вскоре научится всему! Хочу его ввести в нашу группу с Плехановым. Будет седьмой, что хорошо для голосования, и наш, что необходимо для проведения моих предложений!

Однако Плеханов не хотел слышать о Троцком, не принял его в группу и не допустил в комитет своей «Утренней Зари», а также «Искры».

Оскорбленный Троцкий выехал в Париж.

Направление, данное «Искре» Ульяновым, не нравилось Плеханову. Напрасно, однако, приезжал сам в Лондон и вел переговоры с Владимиром. Тот повторял:

– Являюсь последователем революционного, воинствующего марксизма и таким остаюсь, хотя бы был брошен всеми!

Однажды пригласил он Плеханова на прогулку. Привез его до Хайтгета и завел на кладбище.

– Что за фантазия тащиться по этой свалке? – спросил Плеханов.

– Через минуту, Юрий Валентинович, вы не повторите этих слов! – шепнул Ульянов.

Прошли еще несколько сот шагов и остановились у скромного памятника.

– Карл Маркс! – прочитал громко Плеханов.

– Карл Маркс, – повторил Владимир. – Присядем тут в молчании и предадимся раздумью. Место этого заслуживает.

Сидели долго, ничего не говоря.

Ульянов повернул голову и внимательно наблюдал за старым революционером. Содрогнулся, так как почувствовал, как холодная дрожь пробежала по хребту.

– Этот человек думает сейчас о себе, – шепнул беззвучно.

Выпрямился и начал говорить, вонзая взгляд в светлые глаза

Плеханова:

– Я не умею произносить эффектных фраз. Скажу прямо, что думаю сейчас. Складывалось это в моей голове издавна, с дня, когда в первый раз встретил вас, Юрий Валентинович; тщательно изучил все до дна, обстоятельно, потому что только такую мысль признаю. Громко повторял то, что хочу сказать в данный момент, повторяю здесь, вызывая в памяти облик величайшего из пророков, старого Карла Маркса. Он слышал мою исповедь и укрепил меня в намерении…

Плеханов поднял мохнатые брови и слушал.

– Если работающий класс будет ожидать признания его прав господствующей буржуазией, все пропадет. Права эти будут даны тогда, когда наши враги будут обладать оружием, которое не осилить. Техника и химия стремятся к этому. Должны мы до этого раздавить буржуазию, должны до этого держать целый мир в состоянии никогда не затухающей революции, должны отбросить все, что нам предательски обещает и дает буржуазное государство, должны всегда иметь наготове спрятанный стилет и камень за пазухой, чтобы ударить врасплох в самый ответственной момент! Другой дороги нет, нет, Юрий Валентинович!

Старый социалист нахмурил лоб и буркнул неохотно:

– В это время делаете фальшивые деньги! Бесчестите светлые идеалы революции и социализма?

Ульянов сжал челюсти и прищурил глаза.

– Делаю фальшивые деньги, но с минуты, когда они начинают служить революции, становятся настоящими! – взорвался он. – Бесчестие чувствуют побежденные, победители не знают этого чувства!

– А однако… – начал Плеханов.

– Ничего более! – оборвал его Владимир. – Огорчают меня ваши слова, ох, как огорчают! Итак, докончу то, о чем думал порой. У могилы Маркса. Должен докончить, особенно после того, что услышал от вас! Знайте, что не остановлюсь перед расколом партии, перед разрывом с вами, перед самым тяжелым и сокрушительным обвинением, которое вам бросаю. Не остановлюсь ни на минуту, чтобы раздавить вас, которого люблю и обожаю искренним сердцем, затоптать и ваше имя сделать отвратительным на века! Нет у меня для себя ничего, кроме идеи, а ее защищать буду зубами, когтями, словом, штыками и виселицами! Идите со мной до конца, и ваше имя останется светлым, как солнце! Если меня покинете, горе вам!

– Угроза? – спросил Плеханов.

– Предупреждение и горячая мольба! – вырвалось у Ульянова страстным шепотом.

Ничего более между собой не говорили и возвращались в Лондон угнетенные, задумчивые.