Читаем Ленин полностью

– Нашему поколению удалось выполнить работу, изумительную по своей исторической значительности. Вынужденная условиями жестокость нашей жизни будет понята и оправдана. Все будет понято, все![56]

Согласен, со временем понято будет все. Но в отношении оправдания – совсем не уверен. Ведь множество людей и сейчас не осуждают Ленина. Да дело и не в обвинениях или оправдании, а в отношении к той методологии, которой был верен Ленин и которую унаследовали его последователи. Трудно согласиться с человеком, который считает себя вправе, насильственно захватив власть, насильственно «осчастливливать» людей. Будучи фанатиком идеи, по существу, он и его последователи заставили миллионы людей «молиться» ложной идее. А те, кто был не готов, не хотел, сомневался или просто подозревался в несогласии с «ленинскими идеалами», безжалостно вычеркивались новыми палачами из жизни. Поэтому принципиально не могу согласиться с ленинской уверенностью, что «жестокость нашей жизни будет понята и оправдана». Бесчеловечность оправдать нельзя во веки веков, независимо от того, когда она была совершена: во времена императора Нерона или нашествия Чингисхана, в годы правления Ленина или его соратника – «чудесного грузина».

Ленин, уверовав в свою исключительность и избранность (конечно, никогда и нигде не заявляя об этом), свою «роковую» деятельность сопровождает выражением полной уверенности в своей политической и исторической правоте. Достаточно пролистать многочисленные тома переписки, записок, писем, телеграмм, как воочию убеждаешься: Ленин категоричен, как Мессия. Он верит, что его распоряжения единственно верны и спасительны для революции. Его интеллект господствует над умами соратников.

«Н.Т. Горбунову.

Поручаю Вам проверить, на основании каких законов и правил зарегистрировано в Москве, как сообщается в «Известиях» от 5 февраля, свыше 143 частных издательств, каков личный состав ответственных за каждое издательство…

Переговоры так же секретно о том, в чем состоит и как организован надзор за этим делом со стороны Наркомюста, РКИ и ВЧК. Все строго конфиденциально…»[57]

Если накануне революции Ленин трубил о свободе слова, печати, то теперь считает, что он и его партия могут и должны полностью определять: что люди должны читать, какой информацией пользоваться.

Безапелляционность его суждений в политических делах (а вся жизнь для него была окрашена только в политические цвета) стала со временем чем‐то вроде нравственной нормы. Порой создается впечатление, что, «перепутав Добро и Зло», Ленин видит именно в традиционных добродетелях российского народа угрозу революции. Выступая 23 апреля 1924 года, Троцкий припоминал, что «Владимир Ильич говорил: «Главная опасность в том, что добер русский человек». И когда отпустили генерала Краснова, кажется, один Ильич был против освобождения, но, сдавшись перед другими, махнул рукой…»[58]

Это был человек иной морали, не общечеловеческой, не российской, не христианской. Самое интересное, что лидер с новой моралью сделал как бы сам себя. Ничто внешне не указывало, что Ленин не похож на других. Со стороны могло показаться, что это мелкопоместный барин с доходами средней руки. Ленин не любил «общежитий», «коммун», как свидетельствовал Валентинов. Он не переносил, когда «окна и двери не запираются и постоянно открыты на улицу». Он был скрытен. Он не любил, чтоб видели, как он живет. Валентинов пишет, что Ленин, говоря о матери, своих близких, становился сентиментальным. По его свидетельству, вечерами он любил подолгу рассматривать альбом с фотографиями своих родных. Не любил рестораны, хотя частенько бывал в кафе, но больше тянулся к домашней кухне. Мать в больших количествах слала ему за границу балык, семгу, икру. Жену и ее мать Ленин никогда не обременял домашними делами – всегда нанимал прислугу. В ссылке, в эмиграции, в России Ленина это никогда не смущало. Домашние работницы заботились о семье Ленина и после 1917 года (привычка!). Кстати, это стало нормой для всего высшего советского партийного руководства: челяди у них было не меньше, чем у старых царских сановников.

Ленина всегда раздражали бытовые неудобства, необходимость решать множество мелких партийных дел. Он любил отдыхать. В своем письме И. Арманд, с которой был наиболее откровенен во всех вопросах, отправленном в мае 1914 года, он пишет: «Как я ненавижу суетню, хлопотню, делишки и как я с ними неразрывно связан!! Это еще лишний признак того, что я обленился, устал и в дурном расположении духа. Вообще я люблю свою профессию, а теперь я часто ее почти ненавижу…»[59]

Ленин уже уверовал, что революционер‐эмигрант – это «профессия».

Я никогда не слышал утверждений, что советские диссиденты, вынужденные покинуть СССР и изобличать коммунистический строй из‐за рубежа, считали свое гражданское занятие, зов совести профессией.

Для Ленина со временем любимой станет профессия «вождя», только жаль, что она связана с хлопотами, заботами, склоками…