Читаем Лёха полностью

Вот мы и возили, не особо напрягаясь с перекурами и отдыхом, все, что нам могло потом пригодиться. Оставалась последняя поездка, мы не торопились обратно, решив пообедать и отдохнуть, пока есть такая возможность подальше от глаз старшины. После того, как Карл из трофейной русской полевой кухни сделал отличный передвижной аппарат для получения крепкого свежего шнапса, его акции у начальства поднялись высоко. Потому ему давалась определенная свобода действий. И мы жили очень славно. Кстати самодельный шнапс, или как его называли наши «старики», кто тут воевал в ту войну «первач» был отличным средством для обмена с другими подразделениями. За него можно было выменять что угодно. Карл вообще был мастер обмена – после первого же боя он сообразил собрать с мертвых русских медали и значки, а также и непривычные пистолеты и револьверы, чтобы подарить нашим снабженцам и поварам. Наше отделение, поэтому всегда получало все самое лучшее и первым. А теперь Карл скончался, мы остались без вездехода и выглядим редкими болванами. Конечно, я зол, потому что нам так натянули нос, и потому что мне пришлось облегчить Карлу страдания, а это неприятно. Но ничего другого сделать было нельзя, я такое уже видел – бедному Карлу пробило позвоночник и явно повредило спинной мозг. Он лежал плашмя, как медуза на берегу моря, словно из него вынули кости, и не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Такое не лечат, не умеют. Только промучался бы напрасно пару дней с таким ранением в лучшем случае, и то если бы нам удалось его привезти быстро в серьезное учреждение с опытными хирургами. Но везти раненого с торчащей из него длинной винтовкой по тряской ухабистой дороге надо долго – километров двадцать до госпиталя. Если выдернуть винтовку – хотя попробуй выдернуть застрявший в кости штык! Из ребер-то не выдернешь, пока ногой не упрешься. Так вот даже если удастся выдернуть, то еще хуже сделаешь. Сколько раз санитары об этом говорили. А своих медиков звать, так ротные санитары, батальонный фельдшер или полковой врач тут не поможет ничем.

Свежие следы я увидел сразу – тут недавно прошли пешком – но следы не от наших сапог, наши ни с чем не спутаю. Я был уверен, что у этих туземцев не хватит мозгов вести нашу армейскую машину.

– Приготовься! – зашипел я Максу – Пойдем, осторожнее. Эти гады рядом!

Идти пришлось не далеко – метров через триста узкая дорожка сделала резкий поворот и мы оказались на опушке большой поляны. Я тут же присел, жестом приказав то же самое сделать Максу. Так-так-так… Кажется, нам повезло… В густой траве темнела какая-то масса, и рядом с ней кто-то копошился… Попались, твари!

– Пошли, тихонько, ползком – шепнул я Максу – Ты сзади, посматривай по сторонам и назад… Да не трясись ты так!

Макс кивнул, нервно сглотнув слюну, и покрепче перехватил винтовку. Ну, да, это у него «первый раз», если не считать пары глупых и веселых перестрелок, на марше, в колонне. Ничего, пусть привыкает.

– Они все не понимают ни немецкого, ни польского – Макс встал и отошел в сторону. Но вряд ли они видели беглецов.

– Они тебе это сказали, да? – ядовито заметил я – Конечно, не видели. И вообще, они тут просто пообедать присели.

Макс засопел, промолчав, а я еще раз осмотрел этих унтерменшей. Старик, дряхлый, явно с чертами недочеловека, две старухи, одна женщина с грудным ребенком – лицо тоже с явными чертами вырождения… Человеческие отбросы. Даже дети – двое мальчиков лет десяти и девчонка чуть старше – и те… грязные, смотрят исподлобья… и взгляд как у зверенышей. Не люди, нет. Дикие говорящие обезьяны. Генетический мусор. Я оглянулся на их жилище – шалаш из веток… и живут как звери…

– Эрвин, что нам делать дальше? От этих гражданских нет никакого толку.

– Дальше? – Я усмехнулся – Дальше, Макс, мы отомстим за Карла. Он был отличным парнем, Макс. Ты его мало знал, а я – много. Он стоил десятка таких как ты, поверь. И мы должны отомстить за него.

– Да… но как – этот щенок все еще на самом деле ничего не понимал.

– Так – я одним движением повернул винтовку и прямо с ремня выстрелил в упор в голову старику. Взвизгнула женщина, тихонько завыли старухи, дети присели, закрыв головы руками и отвернувшись

– Эрвин! Но… но это же гражданские! Их нельзя!

– Что? Щенок, ты что, не понял? Они помогли бежать тем, кто убил Карла! Они бандиты, и их надо убить! За Карла!

– Но… Так нельзя! Нас за это будут судить! Вот, я читал – и этот сосунок стал рыться в карманах, а потом протянул мне какую-то бумажку.

Я взял ее, и с удивлением узнал «Десять Заповедей по ведению войны немецким солдатом» . Туберкулезная задница, откуда она у этого сопляка! Я снова пробежал глазами по строчкам, которые нам вдалбливали и в Бельгии и во Франции не по одному разу:

«1. Немецкий солдат воюет по-рыцарски за победу своего народа. Понятия немецкого солдата касательно чести и достоинства не допускают проявления зверства и жестокости.