Читаем Легионеры полностью

«Ай да Залупенко, ай да, Сукин сын!» — без восторга радовался он, за ушлого и умного пройдоху. Который, естественно добровольно и бескорыстно, вызвался помочь родной немецкой полиции в изобличении, розыске и привлечении к ответственности, особо опасного преступника.

* * *

Ровно через сутки он снова позвонил Залупенко, но уже из другого города с красивым немецким названием — Берлин.

На этот раз разговор получился предельно сжатым, лаконичны и коротким, т. е. с учетом возможностей немецкой техники по определению места нахождения абонента.

Чтобы избежать лирики и ненужного пафоса, он свой спич записал на бумажку, по которой и пробормотал: «Что он его, стукача и пособника полиции, раскусил… Что находиться неподалеку и все его контакты, и связи с полицией отслеживает и фиксирует…»

Залупенко, заикаясь, стал задавать наводящие, проверочные вопросы. Гусарову пришлось на него цыкнуть: «Не перебивай плесень, сам собьюсь.»

Еще предупредил, что Залупенко неразумно себя по отношению к нему ведет. Так как знает больше других о его невиновности. А также тонко, по тексту занесенному в бумажку, намекнул или пригрозил, чтобы он кончал «стучать» на него, иначе строить и организовывать строительство будет попросту некому… Причина проста — из-за выбытия Залупенко из списка живых и плавный переход, в целях семейной экономии (уж больно земля на кладбищах дорогая), в клиенты крематория.

На всякий случай подпустил непонятного, процитировав Платона: «Необходимо всякому так или иначе быть причастным доблести — в противном случае ему не место среди людей…»

В заключение попросил, чтобы послезавтра, тот был с телефоном в палате у Механика, так ему надо будет с ним поговорить по важному делу. Попытка возразить и сослаться на занятость у Залупенко не прошла, т. к. телефон отключился.

На этот раз его засечь не успели, а может быть уже и не пытались? Но дело было не в этом. Основной задачей оставалась сохранение денег. Он дал слово, а это не доллары — инфляции и обесцениванию оно не подлежало.

Ради этого стоило придумать себе опасность и скрываться от нее, уходя от погони, т. е. побегать и потерпеть кое-какие бытовые неудобства. Он по прежнему носил курточку с деньгами за подкладкой. Ни-ни… Не снимал, ни боже ты мой господи, — расхаживая в ней и в жару и в холод. Если бы обслуживающий персонал берлинской гостиницы видел, что он и спит в ней, они бы очень удивились. А если бы он еще и действительно в ней спал, то точно был бы последним дураком и неврастеником.

Страдания, которым он сам себя подвергал, являлись для него в полной мере очищением от той неправедной и греховной жизни, полной вредных привычек и нехороших ругательных слов. Так сказать, подготовкой к большому и правильному пути, где не будет места разной гадости, а лишь одни ромашки и исполняемые тенорами-кастратами, слезливые арии про миру-мир, а маю, соответственно, май.

Лежа на кровати у работающего гостиничного телевизора и пытаясь скоротать время до следующей связи с Залупенко, он не пытался бесцельно таращиться в потолок. Он это делал целенаправленно.

Рассуждая и обдумывая все произошедшее, ему хотелось обобщить и передать опыт идущим за ним поколениям, тем самым принести человечеству пользу. Возможно, в момент этих рассуждений, находись рядом с ним, кто-нибудь подостойнее, чем горничная отеля Клара, Гусарову Алексею можно было предложить исполнить духоподъемную и объединяющую песню про Мороз, где есть правильные слова про то, что обниму жену и запрягу коня. Но рядом, чтобы предложить такой нестандартный ход по перегибу палки, никого не было. Поэтому, влекомый жаждою познаний, он продолжал наблюдать в телевизоре голых теток и дядек, вытворяющих под музыку черт-те что и сложные акробатические композиции.

* * *

Когда в указанное время он позвонил Залупенко, тот и в самом деле находился в палате у Механика. Чуть ли не плача, передал Алексею привет от себя и пламенное многоточие от обслуживающего персонала медицинского заведения.

Покончив с этими формальностями, он скороговоркой американского «рэпа», в стиле чернокожих обитателей трущоб добавил, что ни какая полиция их не подслушивает и не контролирует, говорить можно все, что вздумается.

После этого раздался звук сухого выстрела, означающий выразительный залупенковский выдох — типа — отмучился.

Совершив этот выдающийся по смелости гражданский поступок, он тут же отметил его в памяти галочкой. После этого передал трубку Механику.

— Как самочувствие? — с тревогой спросил Алексей.

— Нормальное, ты то как? — как-то совсем без энтузиазма и просветления, слабым, дребезжащим голосом произнес Степан Андреевич.

— Все в порядке, — голос старика ему не понравился. Чтобы не утомлять его разной ерундой быстро спросил. — По поводу денег. Номер счет и все остальное о чем мы говорили, все это остается в силе?

— Лешенька… — старик заплакал. — Ты их сохранил? Да? Ты спас жизнь не только мне, но и еще троим… — он продолжал счастливо и не стесняясь рыдать… — А от внуков, обязательно родятся еще дети… Ты спас жизни гораздо большему количеству…