Плоскомирье — это планета-диск, которую держат на спинах четыре слона, стоящие на панцире огромной черепахи, вечно плывущей сквозь космические просторы. Используя в качестве отправной точки эту классическую концепцию, Пратчетт весело и язвительно открывает стрельбу по многочисленным мишеням — Шекспир, теория креационизма, героическая фэнтези и т. д., и т. п. — и ради сбора исходного материала смело вторгается в столь отдаленные царства, как древний Египет, империя ацтеков и Италия эпохи Возрождения. Когда Пратчетт не создает сатиру на исторические периоды или культуры, он сосредоточивает основное действие возле Анк-Морпорка, выдуманного города, который представляет собой сплав Флоренции эпохи Возрождения, викторианского Лондона и Нью-Йорка наших дней.

В книгах Пратчетта жанр «фэнтези» использован в качестве ярмарочного кривого зеркала, где в искаженном, но узнаваемом виде отражаются заботы и тревоги двадцатого столетия.

Романы можно приблизительно разделить на три группы.

Главный герой цикла, посвященного Ринсвинду («Цвет волшебства», «Безумная звезда», «Посох и шляпа», «Эрик», «Интересные времена»), — трусоватый (или очень рассудительный) горе-волшебник, постоянно пытающийся избежать одной опасности лишь для того, чтобы угодить в другой, стократ худший переплет. Однако как бы жизнь ни била Ринсвинда, он неизменно умудряется выйти из передряг победителем и восстановить в мире Диска некое подобие порядка, как его там понимают. Главный объект сатиры Пратчетта в этом цикле романов — героическая фэнтези со всеми ее штампами: троллями, чародеями и прочей подобной фауной. Так, например, «Посох и шляпа» — это пародия на лавкрафтовские запредельные миры, населенные демонами; а «Эрик» — насмешливый перепев фаустианской темы договора с дьяволом.

В серии романов, посвященных бабане Громс-Хмурри («Творцы заклинаний», «Вещие сестрицы», «Ведьмы переходят границы», «Хозяева», «Машкерад»), впервые появляется один из самых популярных персонажей всех циклов, ведьма с железным характером, стальными моральными устоями и железобетонной гордостью. Бабаня Громс-Хмурри умеет совладать с любой ситуацией. Подобно герою вестернов, она — формально отрицательный герой, творящий добро. В основу «Машкерада» ложится «Призрак оперы», а над «Сном в летнюю ночь» посмеиваются «Хозяева», где вместо деликатных и благовоспитанных фэйри Шекспира появляются высокомерные, недобрые эльфы кельтского фольклора.

Четыре истории, составляющие цикл о Смерти («Мор, ученик Смерти», «Жнец», «Соул — музыка души», «Дед Кабан»), повествуют об испытаниях, выпадающих на долю Смерти, убийственно серьезного духа, который втайне питает слабость к роду человеческому и вызывает подлинную жалость своей неспособностью понять этих самых людей. В «Ученике Смерти» Смерть уходит в отпуск, перепоручая дела своему еще более мягкосердечному ученику. «Жнец» рассказывает о том, как Смерть — временно — становится смертным и на собственном опыте познает, что такое человечность.

Романы о городской страже («Стража! Стража!», «При исполнении», «Глиняные ноги») сочетают элементы фэнтези с элементами полицейских детективных романов, что дает замечательно живой результат. В «Стража! Стража!» грубоватый, но честный анк-морпоркский Ночной Дозор сражается с драконом, который задумал убить городского голову, Патриция, и посадить на его место нового правите-ля-марионетку. Герои «При исполнении» выслеживают озверевшего серийного убийцу, завладевшего единственным в Плоскомирье ружьем, сконструированным местным Леонардо да Винчи.

Стоящий особняком роман «Пирамиды» привносит элементы современного мышления в Египет фараонов. «Живые картинки» с помощью набора инструментов «Плоскомирье» исследуют подлинную магию кино. «Малые боги» позволяют с мрачноватым юмором взглянуть на возвышение религии, единственная «истина» которой та, что мир Диска не плоский, а сферический.

В «Море и рыбках» Пратчетт предлагает вниманию читателей новые приключения бабани Громс-Хмурри, натуры чрезвычайно азартной и уверенной, что второе место равносильно проигрышу...

 Море и рыбки

Неприятности начались — и не в первый раз — с яблока.

На белом, без единого пятнышка, столе бабани Громс-Хмурри их лежал целый кулек. Красных и круглых, блестящих и сочных. Знай они, что их ждет, они бы затикали, как бомбы.

— Бери все. Старый Гоппхутор сказал, что даст мне еще сколько угодно, — маманя Огг искоса глянула на свою под-ругу-ведьму. — Вкусные! Чуток сморщенные, но лежать могут хоть сколько.

— Он назвал яблоко в твою честь? — Каждое слово бабани прожигало воздух, как капля кислоты.

— За мои румяные щечки, — пояснила маманя Огг. — А еще в том году я вылечила ему ногу, когда он сверзился с лестницы. И составила притирание для лысины.

— Не больно-то помогло твое притирание, — заметила бабаня. — И ходит он в таком парике, что живому человеку напялить просто грех.

— Зато ему было приятно, что я о нем забочусь.