Читаем Лефорт полностью

О трудностях похода Голицын известил Софью. В ответ он получил следующее трогательное послание: «Свет мой, батюшка, надежда моя, здравствуй на многие лета! Зело мне сей день радостен, что Господь Бог прославил имя свое святое, также и матери своей, пресвятые Богородицы, над вами, свет мой! Чего от века не слыхано, ни отцы наши поведаша нам такого милосердия Божия… Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое, чтоб тебя, свет мой, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила пред собою. Письма твои, врученные Богу, к нам все дошли в целости. Из-под Перекопа пришли отписки 11 числа. Я брела пеши из-под Воздвиженского; только подхожу к монастырю Сергия Чудотворца, к самым святым воротам, а от ворот отписки о боях. Я не помню, как взошла; чла идучи! Не ведаю, чем его, света, благодарить за такую милость его, и матерь его и преподобного Сергия, чудотворца милостивого!..

Когда, даст Бог, увижу тебя, свет мой, о своем житье скажу. А вы, свет мой, не стойте, пойдите помалу; и так вы утрудились. Чем вам платить за такую нужную службу, наипаче, света моего труды? Если б ты так не трудился, никто б так не сделал»^{35}.

Такая нежная забота царевны о своем фаворите не помешала ей, однако, найти ему замену в лице его приятеля Федора Шакловитого, с которым царевна предалась любовным утехам. Правда, как только в Москве появился Голицын, Шакловитый тотчас получил отставку.

Второй Крымский поход оказался столь же неудачным, как и первый. Казалось бы, единственно верным решением в сложившейся ситуации должна была стать опала незадачливого полководца. Однако Софья была слепо привязана к своему «Васеньке» и видела в нем последнюю надежду в сохранении должности правительницы. Она отправила Голицыну указ, в котором неудача опять выдавалась за победу. Этот указ положил начало ее падению.

В грамоте, полученной Голицыным в пути, было написано от имени царей Петра и Ивана: «Мы, великие государи, тебя, ближайшего нашего боярина и оберегателя, за твою к нам многую и радетельную службу, что такие свирепые и исконные креста святого и всего христианства неприятеля твоею службою не нечаянно и никогда не слыхано от наших царских ратей в жилищах их поганских поражены и побеждены и прогнаны, и что объявились они сами своим жилищам разорителями: отложа свою обычную свирепую дерзость, пришед в отчаяние и в ужас, в Перекопи посады и села и деревни все пожгли, и из Перекопу с своими поганскими ордами тебе не показались и возвращающимся вам не явились, и что ты со всеми ратными людьми к нашим границам с вышеписанными славными во всем свете победами возвратились в целости — милостиво и премилостиво похваляем».

Содержание грамоты ничуть не соответствовало действительности. Это очень хорошо понимал Петр, которому к тому времени исполнилось семнадцать лет. Иными словами, он достиг совершеннолетия, а значит, мог претендовать вместе с братом на реальную, а не номинальную власть. Грамота вызвала раздор между ним и честолюбивой правительницей. Петр не только не разделял восторгов по поводу итогов похода, но и воспротивился организации торжественной встречи Голицына и стрелецких полков, возвращавшихся в Москву. Царевна Софья особо обхаживала стрельцов, надеясь на их поддержку в критическую для себя минуту.

Поначалу Петр намеревался отказать Голицыну и его свите в аудиенции, но его с трудом отговорили от этого шага, означавшего открытый разрыв с Софьей. Скрепя сердце Петр принял Голицына и сопровождавших его лиц. Среди последних находился и полковник Франц Лефорт.

Напряжение между сводными братом и сестрой усиливалось с каждым днем. Софья апеллировала к стрельцам; «Годны ли мы вам? И буде вам годны, и вы за нас стойте; а буде не годны, и мы де оставим государство, воля ваша». Однако оставлять «государство» она не собиралась. В действительности в Кремле, как и в резиденции Петра в Преображенском, велась лихорадочная подготовка к развязке. В напряженной обстановке каждый шорох представлялся раскатом грома и вызывал ответные меры.

Патрик Гордон, регистрировавший изо дня в день события придворной жизни, отметил, как постепенно накалялась обстановка. «Все поняли, — записал Гордон в «Дневнике» 22 июля, — что согласие царя (все-таки принять Голицына. — Н. Я) было вынужденное, с великим насилием, что побудило его еще больше против военачальника и против главнейших советников при дворе противоположной стороны».

Двадцать восьмого июля Гордон записал: «Все предвидели ясно открытый разрыв, который, вероятно, разрешится величайшим раздражением». 31 июля: «Пыл и раздражение становились беспрестанно больше и больше, и, казалось, они должны вскоре разрешиться окончательно»^{36}.