Читаем Лефорт полностью

Взвинченный и раздраженный царь иногда взрывался по совершенно ничтожным поводам. Современник подробно описал скандал, учиненный Петром во время обеда у Лефорта. На обеде присутствовали бояре, генералитет, столичная знать рангом пониже и иностранные дипломаты, всего около пятисот человек. Когда гости рассаживались за столом, польский и датский дипломаты повздорили из-за места. Царь обоих громко назвал дураками, а затем, обращаясь к польскому послу, заметил: «В Вене на хороших хлебах я потолстел, но бедная Польша взяла все обратно». Уязвленный посол не оставил этой реплики без ответа. Он усомнился, что царь мог похудеть в Польше, ибо он, посол, там родился и вырос и тем не менее остался толстяком. «Не там, а здесь, в Москве, ты отъелся», — возразил царь. Едва наступившее умиротворение вновь было нарушено выходкой Петра. Он затеял спор с Шейным и стал упрекать генералиссимуса за то, что тот незаслуженно, за взятки, возвел многих в офицерское звание. Дошло до того, что Петр, ударяя обнаженной шпагой по столу, стал кричать Шеину: «Так поражу и истреблю я твой полк!» Князь Ромодановский, Никита Зотов и Лефорт бросились успокаивать Петра, но тот, размахивая шпагой, нанес Зотову удар по голове, а Ромодановскому порезал пальцы. «Воеводе (Шеину. — Н.П.) готовился далеко опаснее удар, — пишет свидетель этой сцены секретарь австрийского посольства И.Г. Корб, — и он, без сомнения, пал бы от царской десницы… если бы только генерал Лефорт (которому одному лишь это дозволялось) не сжал его в объятиях и тем не отклонил руки от удара». Однако на этот раз досталось и Лефорту: царь «напрягал все усилия вырваться из рук Лефорта и, освободившись, крепко хватил его по спине»^{166}.

Все руководство розыском над стрельцами Петр взял в свои руки. «Я допрошу их построже вашего», — говорил он Гордону. Розыск начался 17 сентября 1698 года, и с этого дня непрерывно, кроме воскресных и праздничных дней, работали застенки. Всех стрельцов жесточайшим образом истязали с помощью дыбы, огня и палок.

Каждому стрельцу было задано пять вопросов. Три касались намерений, с которыми они шли в Москву («Хотели ли и Немецкую слободу разорить и иноземцев, а на Москве бояр побить хотели ли?»; «Царевну Софью Алексеевну к себе во управительство имать хотели ли и по какой ведомости, по присылке ли от ней или по письму? И если бы царевна не пошла, кому бы у них быть во управлении?»). Остальные вопросы носили более или менее частный характер: царя интересовало, как бунтовщики поступили бы с солдатами Преображенского и Семеновского полков; как они намеревались поступить с самим царем, вернувшимся из-за моря: «Иметь ли его себе государем, или им жить было самовольно… или какой вор в начальники им был выбран?»^{167}

Помимо стрельцов к следствию были привлечены царевны Софья и Марфа Алексеевны, а также приближенные к ним лица, которые, по мнению Петра, выполняли роль посредников в сношениях царевны Софьи со стрельцами. Окружение царевен подвергалось таким же пыткам, как и стрельцы. Однако надежды царя добыть прямые улики против Софьи не оправдались.

Царь питал иллюзорную надежду добиться признания у самой Софьи. Она тоже не избежала допроса, правда, без применения пыток. В роли следователя выступал сам Петр, который не встречался с сестрой с 1689 года. Петр устроил для Софьи очную ставку, взяв с собой на допрос пятисотенного Артемия Маслова и стрельца Василия Игнатьева. По их показаниям, главари бунта получили письмо от Софьи. Однако царевна все обвинения в свой адрес отклонила, чем вызвала острое раздражение брата. Царевну Марфу Алексеевну тоже допрашивал Петр, но и она решительно отвергла все обвинения^{168}.

Еще не было завершено следствие, а уже 30 сентября начались казни стрельцов. Перед казнью им был объявлен указ с перечислением их вин: «В расспросе и с пыток все сказали, что было притить к Москве, и на Москве, учиняя бунт, бояр побить и Немецкую слободу разорить, и немцев побить, и чернь возмутить всеми четыре полки ведали и умышляли»^{169}. Столица превратилась как бы в огромный эшафот, к которому свозили обреченных. Стрельцов вешали не только на специально сооруженных виселицах, но и на бревнах, вставленных в бойницы стен Белого города. Современник событий И.А. Желябужский записал: «По обе стороны сквозь зубцы городовых стен просунуты были бревна, и концы тех бревен загвожены были изнутри Белого города, а другие концы тех бревен выпущены были за город, и на тех концах вешаны были стрельцы». В октябре было совершено шесть массовых казней, причем 17 октября стрельцов не вешали, а отрубали им головы. В казнях участвовал и царь, он отрубил головы пяти стрельцам и принуждал это делать бояр. Не обладавшие необходимой сноровкой бояре действовали неумело и лишь усиливали мучения казненных.

В общей сложности в конце сентября — октябре было казнено 799 стрельцов. Более половины из них казнили без следствия. Жизнь была сохранена лишь молодым стрельцам в возрасте от четырнадцати до двадцати лет.