— Дура! Кровищей перемазалась! — глухо буркнул Безрод и одним рывком распустил мою рубаху на две половины.

Не достали, кольчуга не пустила, просто ушибли. Сивый бережно перетянул плечо и грудь, по живому слатал на мне рубаху, прикрыл верховкой и напоил крепким медом. Я поплыла, перед глазами подернулось разноцветным маревом, и последнее что подумала, проваливаясь в сон: перемазалась кровью, ровно чумичка!

Глава 18

Преследователи

Я вспоминала Безрода в сече и не могла припомнить. Что делал? Как сражался и сражался ли вообще? Голову сломала, однако ничего не смогла вспомнить. Перед глазами стоял наш купчина, что рубился, будто цепной пес. Перед глазами стояли маленькие куски одной большой схватки, но куска с Сивым, хоть убей, не было. Я видела в бою Гарьку. Здорова, коровища! Умения мало, зато много силы и везения. Многих теперешних соратников видела в сече краем глаза, но даже тени Безрода не заметила. Для меня, полоумной от злобы, ясные и понятные вещи, словно туманом подернуло. Сама себя накручивала, дескать, в сече последний, зато перевязывать первый! Но почему-то парни, выжившие в схватке, слушались моего мужа беспрекословно, и даже порубленный Круглок и тот молчаливо кивал. Говорить не мог — задело шею.

Гарьке досталось не меньше моего, однако наша коровушка встала на день раньше меня. Еще бы! С такой-то телесной мощью… И только Тычку было худо непонятно отчего. Сначала грешила на раны, а потом поняла — не в них дело. Не от ран стало Тычку худо. Крови на старике не видала, но Безрод положил нашего балагура отдельно от остальных, как будто недомогание раненных могло перекинуться на старика, ровно заразная хворь.

Так и плыли до конца дня на одном ветре. Еще один встречный граппр, и нас можно брать тепленькими, голыми руками. Но я ждала этот граппр. Нашла бы в себе достаточно сил встать, зарубить одного оттнира и в ответ получить пяток мечей в бока. Но душа моя точно раздвоилась. Я не хотела смерти остальным и призывала ее только себе. Но как Безносая различит, кого брать, если начнет косить сплеча? Я не знала и ела себя поедом.

Ввечеру, когда пристали к острову, Сивый взял несколько ходячих и с ними обошел берег в обе стороны. Никого. Потом по сходням перенесли раненных на землю. Наше счастье, что остров оказался пуст, ни единой живой души. Распалили костры, Сивый добыл дичь, и скоро парни млели от тепла снаружи и внутри. А глубокой ночью от страшной раны в живот умер тот ражий детина с плоским лицом, который давеча разбил нос «о камни». Не смогли помочь. Сивый сам сложил погребальный костер и запалить его поднес на руках купчину. Плохо видела в темноте, но в отблесках погребального костра углядела две мокрые дорожки под глазами Круглока. Все в один миг навалилось — боль от ран, боль от утраты: ведь лишь для меня ражий детина запомнился как похотливый малый, а для купчины он остался товарищем и соратником. Наверное, не один раз вместе отбились от чужих ладей. Видала ражего в бою. Огонь! И вот нет его. Я уже попривыкла терять друзей и товарищей, с которыми еще вчера билась бок о бок. Уже не так саднило в душе, как в первый год, хотя долго ли сама воюю? А все же привыкла. И чего мамкину дочку понесло в отцовскую дружину? Об этом отдельный сказ, и все же… дура я! Не полезла бы в дружину, сидела бы дома, с детьми нянчилась… Хотя нет. Не нянчилась бы. Люди Крайра никого не пощадили. Даже к лучшему, что не вышла замуж. Сама себе обещала оставить меч после замужества. Ага, оставила!

Руки Безрода пришлись прямо на раны, Круглок даже губу закусил, чтобы не застонать. Дрожащей рукой запалил погребальный костер, а Сивый так и держал купчину на руках. Я тоже пыталась подняться на ноги, да не смогла. Рядом возилась и вздыхала Гарька. Наверное, тоже хотела встать.

В ночи, когда догорал погребальный огонь, ко мне подсел Сивый и без суеты, не пряча рук, распустил на груди рубаху, осторожно размотал старые повязки и наложил новые. Я не питала к нему теплых чувств, не видела его в бою, но мой постылый не присел с вечера, и не отдать ему должное было бы свинством. Помогла Сивому тем, что не сопротивлялась.

— Болит?

— Нет.

Не врала. Болело и впрямь не очень. Настолько не очень, что с легкой душой немного поспала бы. Сивый понял, что и слова из меня больше не вытянет, молча встал и ушел к Гарьке. Перевязал и ее, правда, наша коровушка, не в пример мне-колючке, с большей теплотой встретила руки, несшие облегчение. Попросила помочь встать, отвести до лесочка. Встали и пошли, и я удивилась тому, что Безрод не гнется в колесо, — ведь Гарька почти висела на нем.

К ночи я и сама встала. Еще вечером хотелось до лесочка, но не Безрода же просить! Я не Гарька, а он ей не постылый муж. Только перевалилась набок, глядь — а возле меня рогатка лежит, чтобы ковылять было сподручнее. Сивый позаботился, подложил под бочок. Усмехнулась и взяла палку в руки. Всячески старается облегчить мою долю. Ишь, ты, предусмотрительный!