Читаем Леди Роз полностью

Мясник вынес из расположенной напротив лавки клетку с курами, достал, одну, деловито отделил голову и подбросил туловище в воздух. Оно пролетело несколько метров и беспомощно упало на землю. Туча мух, потревоженная этим жестом, вновь опустилась на большой пласт мяса, повешенный для просушки. У меня свело живот.

В Бишеме нам очень обрадовались. Но, увидев, что нас сопровождают ланкастерцы, управляющий тут же умолк. Мое распоряжение угостить солдат элем и сосисками с ржаным хлебом он выполнил неохотно, но когда на следующее утро я пришла, чтобы попрощаться с Уильямом Норрисом, то увидела, что управляющий и несколько служанок помоложе собрались вокруг ланкастерцев. Все шутили и смеялись. Управляющий даже предложил для страховки проводить их через город, который считался вотчиной Уорика.

– Хорошо, что вы приехали после наступления темноты, – сказал он им, садясь на лошадь, – иначе этот лебедь на мундирах мог бы вам сильно повредить.

Я хотела пожелать Уильяму безопасного возвращения, мира и долгой жизни, но не сделала этого. Наша судьба находилась в руках капризной Фортуны. Если повезет Уильяму, то не повезет Джону. Поэтому я просто поблагодарила его и пожелала удачи.

Большая часть Беркшира принадлежала йоркистам, опасность со стороны ланкастерцев миновала, и я успокоилась. Особенно после воссоединения с моей маленькой Лиззи. Проведя в Бишеме неделю, мы поехали дальше, в кембриджширское поместье Борроу-Грин, где я родилась. Я скучала по своему старому дому. Укрепленный манор, который я унаследовала от отца, был основан еще во времена саксов; армия там не поместилась бы, но стены были достаточно крепкими, чтобы защитить нас от банд мародеров, представлявших собой большую угрозу.

Вскоре после приезда я отправилась в пустое восточное крыло, где в детстве проводила много времени, бегая по длинным коридорам и прячась от няни в темных углах и щелях. Пройдя по знакомому узкому коридору с потолком из множества арок, облицованных красным кирпичом, я миновала несколько комнат, остановилась в углу, где обычно ст0ял сундук, и осторожно уперлась ладонями в кирпичную стену. Фальшивая стена подалась, и я очутилась в маленькой комнате с узким окном. Сквозь трещины в потолке пробивался свет. С большого железного крюка, вбитого в потолок, свисал канат. Я закрыла дверь. В детстве, чтобы достать до каната, мне приходилось прыгать, но сейчас я просто взяла его в руки, сняла халат и начала качаться, как делала, когда была маленькой. На мгновение я почувствовала себя свободной, как птица, и снова стала девочкой, с радостным криком убегающей по траве от няни. Окружавший мир вращался, время приобретало форму и становилось материальным. Его прикосновение было чувственным, как прикосновение шелка, и заставляло плавиться прошедшие годы.

Я снова слышала жалобу няни: «Исобел убежала и чуть не свалилась в ручей. Она слишком дикая и необузданная; девчонку нужно укротить ради ее же пользы. Позвольте мне проучить ее розгой». И ответ отца: «Нет. Грань между необузданностью и смелостью слишком тонка, а чтобы прожить жизнь, Исобел понадобится вся ее смелость». А потом произошло что-то странное. Я увидела рядом с собой девочку лет шести; она смеялась и раскачивалась на канате, подражая каждому моему движению. По лицу малышки было видно, что время прикасается и к ней тоже, потому что это лицо быстро теряло невинное выражение. А потом девочка исчезла.

В последующие недели я проверяла счета и занималась домашними обязанностями. Пересчитывая свечи, скупясь на свежий камыш и штопая шерстяные вещи, я пыталась ограничить расходы, потому что денег было мало. По вечерам я вышивала на плаще Джона все новых и новых грифонов; теперь они окружали воротник широкой каймой. Когда я наконец уставала, то прижимала его к себе и засыпала.

– Мы бедные? – однажды спросила меня Иззи.

Я прижала девочек к себе и постаралась объяснить, что до возвращения папы нам придется экономить на всем.

– Но не волнуйтесь, милые, – сказала я. – Мама сделает все, чтобы вы не голодали.

В те дни я жадно прислушивалась к новостям, которые приносили те, кто проходил и проезжал через Борроу-Грин. После поражения Уорика и бегства в Кале сэра Джона Уэнлока, забравшего с собой герцогиню Йоркскую и семью Уорика, в Лондоне не осталось никого, кто мог бы убедить жителей города хранить верность Йоркам.

– Но, несмотря на это, – сказал мне купец из Кента, – и на распускаемые сторонниками королевы слухи о пленении графа Уорика и бесчинствах идущей к Лондону армии Эдуарда Марча, горожане продолжают стоять за Йорков. Они не открыли королеве ворота, несмотря на все мольбы мэра и членов магистрата, которые поддерживают Ланкастеров. – Купец изумленно покачал головой, и я снова наполнила его бокал. Он сделал большой глоток, наклонился ко мне и добавил:

– Страна скорее расстанется с Генрихом, которого любит, чем подчинится королеве, которую ненавидит!

А потом пришел монах из Лондона: