Что бы это ни было, думала я, но действует оно просто отлично. Вряд ли можно было бы добиться подобного эффекта даже с помощью самого едкого порошка. Впрочем, я не могла даже толком рассмотреть, что с ними происходит. Вокруг них столпилось столько народу, что вся очередь как бы вмиг растворилась, превратившись в орущую толпу, и каждый стремился выяснить, что там случилось.

А я даже и не пыталась это сделать. Я и так все знала.

И вдруг я поняла, что мне совершенно необходимо увидеться с Зози. Уж она-то наверняка скажет, как мне поступить, уж она-то никогда не сочтет меня особой третьего сорта! Мне совершенно расхотелось ждать автобуса, и я отправилась домой на метро, а потом бежала всю дорогу от площади Клиши до нашего магазина И когда я туда влетела, то была уже совершенно без сил и дышала как паровоз. Мама была на кухне — готовила Розетт полдник, и я готова поклясться: Зози все поняла еще до того, как я успела произнести хоть одно словечко…

— Что случилось, Нану?

Я молча смотрела на нее. Она была в джинсах и в своих леденцовых туфельках, которые показались мне еще краснее и еще ярче, а их сверкающие высоченные каблуки стали, похоже, еще выше и еще ослепительней. И стоило мне эти туфельки увидеть, как меня сразу отпустило. И я, облегченно вздохнув, прямо-таки рухнула в одно из наших розовых «леопардовых» кресел.

— Шоколаду хочешь?

— Нет, спасибо. Она налила мне коки.

— Что, так плохо? — спросила она, когда я залпом выпила целый стакан, так что даже пузырьки газа в нос бросились. — На вот, выпей еще и расскажи мне, в чем дело.

И я рассказала ей, но тихонько, чтобы мама не услышала. Мне, правда, дважды пришлось прерывать свой рассказ: сперва зашли Нико с Алисой, потом Лоран. Лоран попросил чашку кофе и, наверное, с полчаса жаловался на то, сколько у него работы в «Зяблике», а найти перед Рождеством слесаря совершенно невозможно, и как ему осточертели иммигранты, и так далее, и тому подобное — в общем, как обычно.

Когда он наконец ушел, нам уже было пора закрываться. Мама принялась готовить ужин. А Зози специально погасила в магазине свет, чтобы я могла полюбоваться новой сценкой возле святочного домика. Крысолова с сахарными мышами теперь сменил целый хор ангелов. Они пели под падающим сахарным снегом, и это было удивительно красиво. Но сам домик по-прежнему окружала глубокая тайна. Двери заперты, занавески опущены, и лишь один волшебный огонек светится в окне чердачной комнатки.

— Можно мне заглянуть внутрь? — спросила я.

— Пока нет. Но может быть, завтра, — сказала Зози. — А ты не хочешь подняться ко мне? И закончить нашу маленькую беседу?

Я медленно поднималась следом за нею, глядя, как передо мной на каждой узенькой ступеньке леденцовые туфельки постукивают — цок-цок-цок! — своими изумительными каблучками, словно кто-то стучится в дверь и просит, умоляет меня позволить ему войти.

ГЛАВА 8

6 декабря, четверг

Сегодня утро опять туманное; вот уже третий день туман, точно парус, реет над Монмартром. Через день-два обещают снег, а сегодня из-за тумана стоит просто фантастическая тишина: не слышно ни привычного шума транспорта, ни шагов пешеходов по булыжной мостовой. Так тихо на улицах было, наверное, лет сто назад, и прохожие выплывают из тумана, словно одетые во фраки призраки…

И почему-то сегодняшнее утро напоминает мне последний день в школе Сент-Майклз-он-зе-Грин. Это был день моего окончательного освобождения, день, когда я впервые поняла, что жизнь — точнее, все жизни вообще — это всего лишь письма мертвых людей, которые разносит ветром, а потому их нужно либо собрать и бережно хранить, либо сжечь или выбросить вон — в зависимости от обстоятельств.

Ты очень скоро тоже это поймешь, Анук. Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь; мощный потенциал гнева и ненависти таится за этим очаровательным фасадом «хорошей девочки»; точно так же было с той Девочкой, Которая Вечно Водила — с той, кем была я столько лет назад.

Впрочем, некий катализатор никогда не помешает. Иногда достаточно ерунды — просто пальцем шевельнуть, точнее, щелкнуть. Хотя встречаются пиньяты и покрепче. Но у каждого крепкого орешка есть своя слабая точка, на которую достаточно нажать и тогда волшебная шкатулка откроется, но закрыть ее будет уже нельзя.

Мне таким катализатором послужил один мальчик. Его звали Скотт Маккензи. Ему было семнадцать; светлые волосы, атлетическое сложение, юноша практически без недостатков. У нас в Сент-Майклз-он-зе-Грин он был новичком, иначе, наверное, с самого начала сто раз подумал бы, стоит ли дружить с Девочкой, Которая Вечно Водит, скорее всего, наоборот, стал бы ее избегать и выбрал бы для своих ухаживаний какой-нибудь более достойный объект.