Читаем Лазарус (ЛП) полностью

И это было в значительной степени так — держать ее в ознобе, пытаясь удержать в ней жидкость, Адвил и пару кусочков пищи, а затем чувствовать себя плохо из-за нее, когда все это снова вернулось.

Мы иногда разговаривали, в основном, чтобы попытаться отвлечь ее от того, как дерьмово она себя чувствовала — глупые мелочи, такие как шоу, которые показывали по телевизору, и еда, которую она хотела бы съесть, когда ее перестанет постоянно тошнить.

Душ. Полоскание рта. Повторение.

До раннего утра понедельника.

Глава 6

Бетани

Все было так плохо, как я и ожидала, как он и предупреждал. На самом деле, потому что я испытывала это на собственном опыте это было хуже.

Но, как он и обещал, к вечеру воскресенья симптомы начали уменьшаться. Меня перестало тошнить, и я уже начала задаваться вопросом, перестану ли я когда-нибудь это делать и как, черт возьми, кто-то мог страдать булимией.

Озноб немного уменьшился, хотя я была почти уверена, что моя внутренняя температура все еще была повышена, потому что я просто все время мерзла.

Это позволило мне, наконец, выспаться с воскресенья по понедельник, позволив мне проснуться и снова почувствовать себя в основном человеком.

Я вылезла из кровати и пошла в ванную, позволив себе принять душ, пытаясь взять себя в руки, стараясь не чувствовать себя такой жалкой.

Мои мышцы все еще болели — постоянная и тупая боль, к которой я была почти уверена, что привыкнуть не удастся; это всегда будет чем-то, что я осознавала, пока в конце концов (я надеялась) не пройдет.

Я вышла и переоделась в другой наряд, который мне оставил Лаз, впервые осознав, насколько это было с его стороны заботливо в первую очередь — леггинсы с принтом «сахарный череп» (прим.перев.: Мексиканский символ Дня мертвых. Это слово может означать целый ряд изделий, ассоциированных с праздником. Сахарные Калавера — кондитерское изделие, используемое для украшения алтарей и употребляется в пищу во время празднования) ярких цветов и темно-фиолетовая толстовка, за которую я была благодарна, учитывая, как мне все еще было холодно, когда я расчесала волосы, почистила зубы и внимательно посмотрела на себя.

Я не была уверена, когда я делала это в последний раз. Я думаю, это был побочный эффект отвращения к себе; я не хотела видеть, что я сделала с собой. Я не хотела видеть зрачки, которые были сужены, или то, как мои глаза выглядят так, будто они выпучены, или то, как я клюю носом, даже стоя.

Я выглядела так. Казалось, я должна была выглядеть по-другому, чтобы стать наркоманом. Но я все еще была собой, со своими веснушками, бледной кожей, карими глазами и ямочкой на подбородке. Может, я похудела на пару фунтов, но это было более вероятно из-за почти семидесятичасовой рвоты и отсутствия еды, чем из-за самих наркотиков. Под моими глазами были фиолетовые пятна от бессонницы.

Но в остальном — это была я.

Надеюсь, с этого момента я смогу быть просто собой. Я все еще смогу смотреть на себя в зеркало. Я прекратила саморазрушаться.

Благодаря Лазарусу.

С этими мыслями я вышла из ванной на звуки, которые он издавал на кухне. Где-то в гостиной док-станция играла что-то мягкое, рок-музыку. Лазарус стоял у плиты, размеренно нарезая что-то на кубики, так, как это делают повара, каждый раз не отрывая нож полностью. Это было то, что я находила странно горячим по причинам, которые я даже не пыталась понимать.

— Подумал, что ты, возможно, сегодня захочешь поесть, — сказал он, услышав, как я подошла, хотя я сделала это тихо.

— Я думаю, что справлюсь с этим, — согласилась я, положив руку на свой живот, который был болезненно пуст.

— Постараюсь сделать что-нибудь легкое, — сказал он, когда я подошла ближе, чтобы посмотреть, что он режет — картофель и лук. — Картофель на завтрак и простая яичница-болтунья. Если ты справишься с этим, мы, возможно, сможем подумать о равиоли на обед, — предложил он, заставляя мои губы приподняться. — Не-а, — сказал он, когда моя рука потянулась к кофейнику.

— Почему нет? О Боже, — простонала я, мое лицо, без сомнения, выглядело таким же болезненным, как и мое сердце, при одной мысли об этом. — Только не говори мне, что я больше не могу пить кофе!

На это он усмехнулся, одарив меня широкой белозубой улыбкой, от которой по моему животу разлилось странное теплое чувство. — Давай не будем слишком сходить с ума. Нет, я просто думаю, что, поскольку кофе обезвоживает, может быть, тебе сначала захочется немного воды, чтобы ты не чувствовала себя выжатой.

Выжатой — хорошее описание того, как я себя чувствовала.

И, видя его логику, я выпила стакан воды, прежде чем выпить кофе, пока он готовил.

Долгое время царило дружеское молчание, прежде чем он нарушил его. — Расскажи мне о своей маме.

От этой просьбы у меня перехватило дыхание, я так не привыкла, чтобы люди спрашивали о ней. Конечно, я была той, кто знал, как его мать страдала и умерла от своей болезни. Я ничего не могла с собой поделать; я прекрасно понимала эту боль — тяжелое положение ребенка, оставшегося без матери. Для того, кто не прошел через это, не было никакого способа понять.