Читаем Лазарит полностью

— Мы с лордом Незерби, не имея иного проводника, должны быть признательны за ваше бескорыстное желание сопутствовать нам. Не так ли, любезный супруг?

Для себя Джоанна давно решила, что после всех ошибок и безумств Обри она не позволит ему принимать какие-либо решения и тем более навязывать их другим.

Мартин также заметил, что леди Джоанна мягко поставила сэра Обри на место.

«Так, красавица, именно так, — мысленно подбодрил он ее. — Чем холоднее станут ваши отношения, тем скорее я тебя заполучу».

И хотя спустя некоторое время супруги покинули трапезный покой вместе, но разошлись в разные стороны еще до того, как за ними захлопнулась тяжелая дверь.

Мартин вышел проводить Иосифа, и в одной из галерей тот неожиданно проговорил с легкой грустью:

— А ведь она славная девушка, эта англичанка…

— Но до нашей Руфи ей все же далеко. — Мартин тотчас догадался, чем вызвано уныние приятеля. Он был совсем не прочь потолковать с Иосифом о его сестре, но тот, сославшись на усталость, вскоре ушел к себе.

Уже стемнело, на крепостных стенах сменялась стража, свободные от караула воины готовились отойти ко сну. Но Мартину не спалось. Он спустился в залитый лунным светом крепостной двор и остановился у башни, где находились покои, отведенные леди Джоанне.

Молодая женщина тоже не спешила гасить свечу, стоявшую на подставке у кушетки, покрытой лохматыми овчинами. Несмотря на все пережитое, на душе у нее было хорошо. И, если уж быть до конца честной с собой, приходилось признать, что ей необыкновенно приятно внимание мужественного и пригожего рыцаря.

— Годит! — Джоанна окликнула уже похрапывавшую в углу камеристку. — Годит, а ведь ты права: он и впрямь хорош. И даже эта странноватая улыбка его не портит…

Служанка что-то невнятно пробормотала во сне. Саннивы в покое не было: она испросила у госпожи разрешение на свидание со своим женихом — рыжим оруженосцем госпитальера. Джоанна не стала препятствовать, тем более что Эйрик повел себя благородно, не отвергнув девушку после того, как она побывала в лапах у разбойников. Когда же и бегать на свидания, если не в такую дивную лунную ночь!

Джоанна в одной рубашке подошла к окну и распахнула ставень.

Ночь и впрямь была восхитительна. В крепости и ее окрестностях царила тишина, казавшаяся еще более глубокой от трелей бесчисленных сверчков и цикад. По верху крепостной стены неторопливо двигалась тень часового с длинным копьем, а выше раскинулся густо-синий бархат неба с мириадами звезд и сияющим меж ними ликом луны. Ее лучи озаряли далекие гряды холмов, стройные копья тополей, зубцы на крепостной стене и пустынный двор, вымощенный плитами известняка.

Однако двор оказался вовсе не пустым. Джоанна беззвучно ахнула, заметив внизу мужской силуэт в длинном черном одеянии. Рыцарь стоял прямо под ее окном, и его лицо было обращено к ней. Давно ли он здесь? Чего ждет?

Джоанна поспешно натянула на плечо сползшую сорочку и попятилась. И все же не удержалась и еще раз осторожно выглянула из-за ставня. Мартин д'Анэ по-прежнему пристально смотрел на ее окно.

Она мигом улеглась и натянула на голову покрывало, сердце ее колотилось. Чепуха, пусть себе стоит сколько угодно. Разве он имеет право на что-то надеяться? Годит давно говорит, что он не сводит с нее глаз. Может ли мужчина оскорбить женщину взглядом? В особенности ночью, стоя у ее башни?.. О таких вещах обычно поют в любовных кансонах, Джоанна сама не раз пела об этом, а теперь приходится признать, что его внимание волнует ее куда сильнее, чем она могла представить.

Хуже всего, что от этого где-то в самой глубине ее существа просыпается то неистовое возбуждение, которое ее муж именует «бесстыдством» и которое его пугает. Обри дал обет целомудрия, тем самым как бы вынуждая и ее последовать его возвышенному порыву. Возможно, он прав и ей, Джоанне, тоже пора избавиться от греховных помыслов… Но как? Как, если в эту минуту она думает вовсе не о супруге, а ее сердце бьется все сильнее и сильнее, по телу пробегает легкая дрожь, а бедра тяжелеют и наливаются темной медовой сладостью…

Мартин д'Анэ… Безупречно красивый, смелый, учтивый. Но он — орденский брат, и думать о нем как о мужчине, возлюбленном, — все равно что грезить о монахе. Однако на монаха этот голубоглазый рыцарь вовсе не похож. И вот что еще странно: совсем недавно, в пустыне, когда она, измучившись, засыпала среди камней, а госпитальер укрывал ее от ночного холода своим плащом, она не обращала на это никакого внимания. Пережитые опасности, плен, разочарование в Обри, усталость, неизвестность впереди — все это лишало ее сил.

Что же случилось, если сейчас, ворочаясь на узкой кушетке, она не может думать ни о ком другом, кроме стоящего под ее окном рыцаря в темном одеянии, и ее тело откликается этим мыслям, как струна прикосновениям пальцев музыканта?