Читаем Лазарит полностью

Обри был старше на несколько лет, и Джоанна терялась, считая, что с ней что-то не так, если муж упрекает ее за жадность к ласкам, за страстность и несдержанность, когда она теряла голову во время любовных игр. Это действовало на Обри как ушат холодной воды, его желание угасало, и он отодвигался от Джоанны. Она же, смущенная и подавленная, стыдилась того, что жило в ней и требовало выхода, — того, что ее супруг презрительно называл «бесстыдством».

В результате она стала сдерживать себя. Принесла покаяние, признавшись духовнику, что в ней живет некий бес, который временами доводит ее до полного исступления. Но любовь к Обри никуда не делась — она была накрепко привязана к своему рыцарственному и красивому супругу. Они выглядели вполне благополучной парой. До тех пор, пока не только она сама, но и другие не начали замечать, что Обри де Ринель — скуповат.

Первой это почувствовала челядь в Незерби. Простой люд всегда все видит и знает, и обсуждать поступки господ ему не закажешь. Можно только вообразить, что говорилось в конюшнях и кухне, в харчевнях за кружкой эля и по вечерам во внутренних дворах замка после того, как сэр Обри урезал слугам содержание, перестал жаловать им новую одежду, когда изнашивалась старая, и прекратил делать своим людям подарки к праздникам Рождества и Пасхи. А ведь в роду де Шамперов всегда заботились о слугах, это было доброй традицией, и те платили господам преданностью!

О новом лорде заговорили с неприязнью, и Джоанне пришлось вмешаться, чтобы укротить особенно злоречивых. Сама же она наивно полагала, что причина такой скупости проста: ее супруг происходит из родовитой, но многодетной и обедневшей семьи, где на счету каждый пенни. И если он экономит, то лишь для того, чтобы немного помочь своей родне на севере.

Лорд Артур де Шампер время от времени наезжал в Незерби — проведать дочь. С зятем он держался вполне дружелюбно. Когда же отец и мать Джоанны наконец-то примирились, к нему присоединилась леди Милдрэд, которая также больше не выказывала недовольства зятем. Впрочем, ее острый глаз также не преминул отметить, что, несмотря на солидную выручку на Гронвудской ярмарке, челядь в замке продолжала ходить обтрепанной и полуголодной, а наряды Джоанны ни в чем не обновились. Отчего бы супругу не порадовать юную жену после удачных конских торгов? Ведь сам-то он обзавелся шейной цепью кованого золота с самоцветами и богатым поясом с набором из серебряных позолоченных пластин!

Джоанна оправдывалась: лорд обязан выглядеть величественно, ей же пока хватает нарядов из приданого. Остаток выручки Обри отправил в Нортумберленд, чтобы возместить родне траты, каковые понадобились, чтобы он мог принимать участие в турнирах. Она находила такой поступок благородным и полностью его поддерживала.

— Господь с вами, — вздыхала леди Милдрэд. — Ты замужняя женщина, маленькая Джоан, и мне довольно одного: знать, что ты счастлива. Но все же я прихватила с собой штуку тонкого фламандского сукна, чтобы ты могла явиться к нам на Рождество в новом наряде…

От воспоминаний леди Джоанну отвлек голос рыцаря-госпитальера. Привал!

Почти рассвело, отряду необходимо передохнуть и восстановить силы, прежде чем снова пускаться в путь под темным ночным небом, усеянным незнакомыми звездами.

Однако молодой леди показалось, что на сей раз рыцарь выбрал не лучшее место для отдыха — голый склон, усеянный обломками скал. Нигде поблизости ни источника, ни водоема, а тот запас влаги, который они везли с собой в бурдюках, уже почти израсходован.

Джоанна не стала роптать, хотя ее косы были полны песка, а все тело зудело от пота и пыли. Приходилось терпеть, раз уж они всецело вверились этим людям. Могла ли она представить, благородная дама, отправившаяся в путь как принцесса — со свитой, прислугой, воинами охраны, поваром и пажом, — что ей придется спать на голых камнях и мечтать о лишней плошке воды, чтобы вымыть лицо и руки?

Ниже ее достоинства высказывать недовольство тому, кому она обязана свободой, честью и самой жизнью. Даже Обри не жалуется, хотя и меньшие неудобства, будь это в обычное время, могли бы вывести его из себя. Он молчалив, сух, и по-прежнему с его лица не сходит оскорбленное выражение — явно не может простить ей пощечину. Пусть его — так даже легче. Но Пречистая Дева, как они смогут жить вместе дальше?!

От этих мыслей в ее душе снова образовалась сосущая пустота. Джоанна попыталась улечься поудобнее на своей жесткой постели, состоявшей из двух попон и ее собственного плаща, когда позади послышалось ворчание камеристки Годит. Та, сетуя, что приходится трястись в седле ночь напролет, а затем пытаться заснуть под палящим солнцем, укладывалась рядом с госпожой.

Неожиданно Годит проговорила:

— А заметили ли вы, миледи, что рыцарь Мартин д'Анэ, наш спаситель, не сводит с вас глаз?

— Ты и прежде говорила, что его взгляд не таков, как у рыцаря-монаха, принесшего святые обеты. Должно быть, его очаровывает вид измученной дамы в покрытом пылью платье и с много дней немытым лицом.

Годит пропустила насмешку мимо ушей.