Теперь они уже втроем толпились у двери. К счастью, ураган страстей в покое как будто унялся, наступило затишье. Голос маршала звучал ровно, Джоанна что-то негромко отвечала брату, потом наступило продолжительное молчание, и снова заговорил Уильям.

Их беседа продолжалась невыносимо долго. Отзвонили колокола девятого часа,[150] затем прозвучал крик муэдзина, созывающего правоверных на молитву. Дверь оставалась закрытой, голоса стали тише. Подслушивавшие могли разобрать лишь смутные обрывки речей Уильяма де Шампера: «…захват Тивериады…», «…мнимый гонец…», «…поражение нашего войска…», «…подал знак сарацинам и беспрепятственно вывел раненого графа Раймунда с поля боя…», «…графиня Тивериадская писала иное…», «…не признался, кто он, даже под пытками…», «…дерзкий побег…», «…шрамы, свидетельствующие, что он — тот самый лазутчик Саладина…», «…виновник гибели целого королевства…»

— О чем они толкуют? — недоумевала Годит.

— Тш-ш-ш!.. — замахал на нее Дрого.

Они стремительно отпрянули от двери, заслышав звон шпор приближающегося тамплиера.

— Теперь-то ты понимаешь, кому пыталась помочь? — произнес голос рядом с дверью. — Его настоящее… или еще одно мнимое имя — Арно де Бетсан, он был любовником графини Эшивы Тивериадской, но та не пощадила его, признав за ним вину. Ты же…

И вновь голос Джоанны, прерываемый рыданиями:

— Все не так, ты ошибаешься! Это совсем другой человек… И он действительно рыцарь-госпитальер из Намюра!..

Саннива слабо вскрикнула:

— Силы небесные! А как же мой Эйрик?

Дрого снова шикнул и приник к двери. И даже затряс головой, словно пес, в чье ухо впился клещ, услышав, что подлинный Мартин д'Анэ ныне проживает в лепрозории близ Константинополя.

— Нам лучше уйти, — тут же обратился он к женщинам. — Это такие тайны, за которые можно поплатиться головой!

Но эти глупые гусыни не желали уходить — одна опасалась за своего рыжего мужа-варанга, другая — за госпожу. В конце концов Дрого тоже остался, решив ворваться в покой лишь в том случае, если храмовник поднимет руку на леди.

Однако на это ничто не указывало. Доносилось только невнятное бормотание Джоанны и успокаивающий голос Уильяма. Затем он произнес, уже более звучно и решительно:

— Ты отправишься со мной, и когда мы его схватим, опознаешь негодяя.

— Нет, нет! — отчаянно вскрикнула она и снова разрыдалась. — Не принуждай меня к этому, Уильям. Мое сердце разорвется! Я и без того все тебе рассказала…

Она плакала, маршал хранил молчание. Потом снова заговорил Уильям — убеждая, увещевая, требуя, но ответом ему были только горестные взрывы плача. Наконец шаги де Шампера приблизились к двери, и троица саксов кинулась прочь.

Уже распахнув дверь, тамплиер произнес на пороге:

— Тебе все же придется прийти, если я удостоверюсь, что это тот человек, о котором я думаю. Вся эта история с евреями… Полная чепуха! За ней скрывается нечто более серьезное и опасное. Когда мы его схватим, тебе придется дать показания. Если, конечно, ты не желаешь, чтобы эта история дошла до короля Ричарда.

Он грохнул дверью, взвился белый плащ с крестом, затем шаги маршала удалились.

Дрого выглянул из ниши в стене и бросил короткий взгляд в сторону покоя, откуда доносился плач Джоанны.

— Ступайте к госпоже, — велел он служанкам. — Попробуйте ее успокоить.

Но где там! Джоанна лежала ничком на груде подушек и рыдала так, словно ее сердце готово было выскочить из груди.

— Оставьте меня! — отмахивалась она от хлопочущих вокруг нее женщин. — Ради Пречистой Девы, оставьте! Уходите прочь!

Она проплакала до глубокой ночи.

ГЛАВА 22

Люди начали прибывать на корабли, стоявшие в порту, еще с вечера — как только спала жара. Заплатить шкиперам и переночевать на судне казалось им куда предпочтительнее, чем толкаться спозаранку в толпе, которая непременно возникнет, когда начнется общая посадка.

Небольшая венецианская галея «Легкая кошка», с капитаном которой заранее сговорился Сабир, была одной из множества, стоявших в гавани Акры. Эйрик поднялся на ее палубу в обличье рыцаря, покидающего Палестину, небрежно кивнув на свою свиту:

— Эти со мной!

С этими словами он протянул помощнику капитана свиток подорожной.

Тот был явно не силен в грамоте, но его фонарь осветил печать ордена Храма, и этого оказалось достаточно. Пересчитав пассажиров, моряк буркнул, что в плавании будет немало хлопот с детьми, но могучий рыжеволосый крестоносец выглядел слишком внушительно, чтобы с ним задираться. К тому же заплатил он щедро, и это решило все дело. Лицо венецианца расплылось в улыбке.

— Сюда, сеньор, прошу, — он указал рыцарю место у основания мачты между рядами скамей для гребцов. — Сейчас принесут пару овчин, чтобы ваша супруга и ее младенец расположились с удобством.