Читаем Лавров полностью

Лопатин — Лаврову, Гестингс, август 1875 года: «Теперь о конспекте. Я его прочел. В целом я с ним, конечно, согласен…Он весьма удачно лавирует между Сциллою централизации и Харибдою федерации. Оппозицию Ваших (Гинзбург, Смирнов. — Авт.) я объясняю тем, что они убеждены в том, что Вы в душе стоите за централизацию, но, будучи уверены в федеративном настроении всего Вас окружающего, ловко замаскировываете всякое централизованное поползновение конспекта, что, может быть, и правда… По поводу проекта организации (партии. — Авт.) скажу, что для его осуществления пока нет ни людей, ни средств».

Этим огорчения не кончились.

Участник кружка «чайковцев», программа которого была во многом сродни идеям Лаврова, Сергей Кравчинский одним из первых пошел «в народ». В 1873 году, выдавая себя за пильщика дров, он ходил по деревням Тверской губернии, читая крестьянам нелегальные книжки и призывая их к бунту. Весть о «смутьяне» быстро разнеслась по округе. Кравчинского арестовали, но через сутки он уже на свободе: ему удалось бежать. Во все концы империи неслись шифрованные телеграммы — беглеца искали. В России оставаться было нельзя, и Кравчинский нелегально уехал за границу: Швейцария, Франция, Бельгия…

Еще летом 1875 года отношения Лаврова с Сергеем Кравчинским были вполне хорошими. «Серж мудрый», как называл Петр Лаврович этого 24-летнего революционера, собирался приехать в Лондон. Но средств для этого у него не было. Лавров обещал при первой возможности выслать деньги. Следовало поговорить и о пропагандистской брошюре Кравчинского «Мудрица Наумовна».

А осенью… В октябре от Кравчинского пришло большое письмо: полный разнос и личных воззрений Лаврова, и его издательской деятельности, и результатов пропаганды. «Революционный орган это, так сказать, самосознание революционной партии. То, что бродит в умах революционной молодежи… Ну что ж, удовлетворяет Ваш орган таким требованиям? Нет, он не удовлетворяет и никогда не удовлетворял». Чтобы руководить органом партии, нужно иметь революционный инстинкт. «У Вас этого инстинкта нет. Вы человек мысли, а не страсти». Высказав далее свое понимание революции, Кравчинский резюмировал: «Мы хотим действия более решительного, более быстрого, мы хотим непосредственного восстания, бунта».

На эти упреки, как ни горько их было выслушивать, нужно было отвечать. Предложив продолжить полемику на страницах журнала, Лавров упрекнул Кравчинского за связь с бакунистами, но заявил, что готов подчиниться решению революционной молодежи России (если такое последует) и изменить направление журнала, либо совсем закрыть его.

Кравчинский от полемики отказался. Петр Лаврович решил запросить Кулябко-Корецкого: действительно ли в России радикальная молодежь не сочувствует «Вперед!», не считает его своим органом? «Мне кажется, будто в молодежи есть вообще раздражение против меня и моего участия в деле. Если оно так, то сообщите подробно, что знаете, без церемоний».

Затем от редакции «Вперед!» в Россию было направлено письмо. В нем раскрывалась сложившаяся ситуация. В Женеве появилась газета Ткачева «Набат»; Кравчинский вступил в тесную связь со сторонниками Бакунина; корреспонденции из России поступают слабо. «В то время, когда борьба против нас усиливается, мы становимся все слабее и слабее. Оставаться в таком положении невозможно». И как крик души: «Поймите — для нас наступила критическая минута — продолжать ли звонить или с колокольни долой?»

В тревоге кончался для Лаврова 1875 год. Доходили слухи о том, что в России происходит какое-то объединение кружков, но почему в Лондон ничего об этом не сообщают? Почему Гинзбург не считает своим долгом своевременно информировать редакцию?

Вот свежая весть: «Из Кенигсберга пишут, — сообщал Лавров Лопатину 9 декабря, — что едет Натансон к нам и в Женеву, но прежде в Париж (вероятно, к Вам) с поручением от революционной партии. Напишите сейчас же, как узнаете, в чем дело». Натансон — от «революционной партии». Итак, в России собирались представители кружков, там создана партия, а Лавров об этом не знает?! С ним не посчитались… Товарищи видели в эти дни Лаврова мрачным, расстроенным. Он замкнулся. И только Смирнову поведал: «Даю слово, что навсегда удалюсь от политической деятельности, никогда не возьму пера, ибо мне никто не доверяет». Так говорил — и сам себе не верил: нет, не сможет он так поступить, не бросит пера.

Пришло письмо от Лопатина. Герман Александрович успел съездить в Женеву и повидаться там с участником разгромленного кружка «чайковцев» Марком Натансоном. От него он кое-что узнал о событиях в России и рассказал о них Лаврову: произошло слияние революционных кружков, Натансон занят тем, что собирает силы, рассеянные в провинции и за границей. Производит впечатление влиятельного, неутомимого, энергичного деятеля. Стоило бы установить с ним деловые отношения.