Читаем Лавра полностью

Прямо перед стеной, на низком, словно вбитом в землю постаменте, стояла статуя Ленина, с ног до головы выкрашенного могильной серебрянкой. Вокруг постамента разбили подобие клумбы, утыканной редкими, иссохшими на солнце цветами. Ленинская фигурка была непропорционально коренастой, и это несоответствие пропорций – высокого, стройного собора и коренастого памятника – отдавало умышлением. Коротко я взглянула на мужа и поймала его восхищенный взгляд: «Прямо духовный ликбез какой-то, хоть атеистов води!» – он оглянулся на водителя. Водитель не понял. Его глаза, глядевшие ежедневно, не замечали очевидного. Зацепившись за атеистов, он указал рукой на высокие стенные ворота, за которыми открывалась выложенная булыжником дорога. Огороженная высокими стенами, она довольно круто шла вверх, и там, хорошо видные с площади, открывались другие ворота, проделанные в толще внутренней стены. «В хрущевские времена, – он плюнул в раскрытое окошко, – атеисты повадились: закрыть да закрыть лавру. Народ прослышал, стали противиться, – а народ тут аховый, что ни двор – обрез чи берданка, приберегли, еще с бендеровских… Вот и вышли, пошли к воротам, н-е-ет, не подумайте, без оружия, там, – он махнул рукой на дорогу, зажатую между высоких стен, – встали, много людей, со всей, как говорится, округи… Так эти машины свои подогнали – асиза… в общем, говновозки, – он сказал, стесняясь своей грубости, – полные, со шлангами, ох, и толстые кишки…» Водитель замолчал, словно смотрел в свое прошлое. «И что?» – я спросила, не веря догадке. «Ну что… мы полегли вповалку, там, на каменьях, эти включили… Ну… Всех – сверху донизу, вот вони-то!» – «А дальше?» – «Ничего, никто не встал, так и уехали. Больше не сунулись. Отстояли, значит, лавру… В общем, – безо всякого перехода он заговорил о насущном, – вы, – он повернулся к Иосифу, – в гостиницу к нам пожалуйте, а вам, батюшка, поелику вы с матушкой, в монастыре нельзя, завезу вас по адресу, вот, у меня указано». Муж покосился на меня недовольно. «Отвезите меня, пусть они оба – вместе», – я предложила нерешительно. «Этого не приказано. Владыка благословил, как в телеграмме: оба двое и, значит, один». Он полез в карман и, развернув листок, внимательно перечитал написанное, словно желал удостовериться, что нас действительно двое.

Дом, куда нас доставили, походил на обычный – украинский: беленые стены, широкая приступка под окнами, крашенные синькой распахнутые ставни. Хозяйка была предупреждена. Гостеприимно выйдя навстречу, она поздоровалась, пряча руки, и повела нас за собой – в залу. Взглянув на бугорок, выросший под ее фартуком, я вспомнила иосифову муфточку.

В просторной зале не жили. Салфетки, украшающие поверхности, лежали в крахмальной неподвижности. По полу, похожие на заново проторенные тропы, стлались ковровые дорожки. Искусственные цветы в разнокалиберных вазочках топорщились тут и там. Оглядевшись, я приметила слоников, выстроенных строго по ранжиру, и как-то сразу успокоилась. Дорожные впечатления оставили меня.

Пристроив чемодан, муж вышел на двор – проститься с водителем. Проводив его глазами, хозяйка вынула руки из-под фартука и заговорила деловито: «Вот, здесь… а там, за стенкой – кровать, спать будете с чоловиком, квиточки вот, соседка принесла, как узнала, что вы – аж из Ленинграда, сынок у нее там учится». Поперек стола раскинулся огромный букет. Головы георгинов лежали расслабленно, теряя последние силы. «Воды бы, вянут», – я подошла полюбоваться. «А! – она откликнулась равнодушно, выказывая безразличие к живым цветам, предпочитая им мертвые. – Та-а, забыла ж я. Под столом таз еще, кулубника. Може, покушаете с дороги», – также равнодушно. Обойдя стол, я заглянула: алюминиевый таз, доверху наполненный ягодами, стоял, приткнувшись к ножке.