Читаем Лавиния полностью

Мой пасынок Асканий еще в Африке отлично научился ездить верхом, и обычно именно он верховодил во всех начинаниях, связанных с верховой ездой и обучением лошадей. В других видах спорта – в стрельбе из лука, в беге и прыжках, в борьбе, в метании камней или копья, а также в военных искусствах – он ничем особо не выделялся. Однако он всегда отчаянно стремился к самосовершенствованию и не сомневался, что просто обязан быть если не самым лучшим, то, по крайней мере, одним из первых. А если оказывался шестым, или пятым, или даже вторым, его охватывал такой гнев, такой стыд, что он способен был даже спорить с судьями или вообще покинуть соревнование, злясь на самого себя. Если на охоте не ему, а кому-то другому удавалось убить дикого кабана или крупного оленя, то он возвращался домой печальным и хмурым. Асканий обладал ярко выраженным чувством долга и такой же, как у отца, серьезностью во всем, но ему, в отличие от Энея, отнюдь не было свойственно ни чувство меры, ни терпение, которыми обладают люди действительно сильные. Этот мальчик за время долгих скитаний троянцев стал, естественно, всеобщим любимцем, а царица Карфагена Дидона, по-моему, окончательно его испортила, ибо позволяла ему все. Асканий любил повторять, какая она была добрая и как замечательно им жилось в Африке. Но если он при этом и замечал, как темнело лицо его отца, то никогда не спрашивал, отчего это. Со мной – а я была всего на несколько лет старше его – он вел себя сдержанно и настороженно. Я, разумеется, никак не могла заменить ему его заботливую и нежную мать, которую он потерял еще в детстве. Мне казалось – да и ему, видимо, тоже, – что я больше гожусь на роль его старшей сестры и являюсь для него довольно сильной соперницей в борьбе за любовь Энея. А еще он страшно ревновал Энея к нашему новорожденному сыну, своему сводному братику. Хотя, по-моему, ни один отец на свете не мог бы любить своего сына сильнее, чем Эней любил Аскания! Просто Асканий еще не дорос до той душевной щедрости, которая позволила бы ему благодарно принимать эту любовь, не считая, что он должен непременно завоевать ее, доказать себе и другим, что именно он больше всех достоин такой любви. Он вечно казался встревоженным и печальным, и Энея это сильно беспокоило. К счастью, Асканий любил охоту и отправлялся с другими охотниками в горы так часто, как ему того хотелось. Наши стада и овечьи отары были в те времена еще не столь многочисленны, и любая добытая на охоте дичь служила в хозяйстве большим подспорьем. Так что Асканий с полным основанием мог чувствовать себя необходимым, мало того – героем, достойным своего отца, особенно когда привозил с охоты столько мяса, что впору было устраивать пир, или входил в дом с медвежьей шкурой на плечах, или приносил рога и шкуру большого оленя, а то и клыки горного кабана.

Мой сын Сильвий родился через день после майских календ, то есть чуть раньше, чем мы рассчитывали, и был ребенком некрупным, но очень хорошеньким. Даже сразу после родов, когда его крошечное красное личико еще казалось плоским и узкоглазым, как мордочка у котенка, я сумела разглядеть в нем черты будущего сходства с отцом – такие же, как у Энея, заметные надбровные дуги и крупный нос. Уже в месяц Сильвий вполне осмысленно улыбался, а вскоре уже и плакал самыми настоящими слезами: все это лишний раз доказывало, как он похож на отца, человека добросердечного, которого легко было и развеселить, и растрогать до слез. В еде Сильвий был поистине ненасытен; у него почти не бывало колик; он очень много спал, а когда не спал, то всегда был бодр и весел. Не так уж много можно сказать о грудном младенце; тут ваш интерес могут разделить разве что его отец, или мать другого такого же малыша, или же его нянька. Младенцы вообще не из мира обычных разговоров; их жизни обычный разговор соответствует столь же мало, сколь мало и сами они соответствуют умению разговаривать. В общем, Сильвий был чудесным малышом и служил источником бесконечной радости для своих родителей, и этого, по-моему, более чем достаточно.