Читаем Лавиния полностью

Но после того дня слова поэта об отпущенном Энею сроке уже постоянно крутились у меня в голове, постоянно присутствовали где-то на заднем плане, точно те темные ручьи, что текут под землей; я ни на секунду не могла забыть о них. Но все же упрямо думала: должен же быть какой-то иной способ толкования этих слов, согласно которому Эней вовсе не должен умирать через три года, едва начав царствовать в Лации! А что, если слова поэта означают всего лишь, что его правление здесь закончится, но он завоюет какую-нибудь соседнюю страну и станет править там? А может, он вместе со мной и Сильвием вернется на родину и вновь отстроит там прекрасный город Илион, о котором рассказывали мне Ахат и Серест – с мощной крепостью, с высокими стенами и башнями, – и станет там царем? А может, он и не умрет, а всего лишь тяжело заболеет и будет так ослаблен недугом, что Асканию придется взять на себя управление страной, а впоследствии он и станет царем, зато Эней выздоровеет и будет жить с нами, радуясь жизни и маленькому сыну… Нет, он будет жить, он не умрет! И разум мой, перебирая одну невероятную возможность за другой, метался, как загнанный гончими заяц, пока три старухи, три Парки [76], плели и отмеряли нить нашей судьбы.

* * *

Зима, как я уже говорила, была мягкой, но долгой. В январе шли сплошные дожди, дороги развезло. В Лавренте случилось знамение: Ворота Войны, которые когда-то открыла моя мать, а мы с Маруной и другими жителями города три года назад закрыли и заперли, вдруг снова сами собой распахнулись. В календы февраля люди пришли утром к алтарю Януса и обнаружили, что ворота открыты настежь. Железные скобы запора, в которые вкладывался мощный брус, насквозь проржавели, отвалились, и брус упал на землю. Да и петли, покрытые ржавчиной, так провисли, что закрыть ворота было невозможно. Латина все это весьма встревожило, однако он считал, что не стоит вмешиваться и чинить скобы и петли, пока не станет окончательно ясно, что именно боги хотели нам сообщить. Никто не знал, почему скобы и петли священных ворот были сделаны из железа, металла несчастливого [77], которым никогда не пользуются в святилищах. Латин велел кузнецам изготовить новые скобы и новые петли из бронзы, но пока что не стал ни чинить, ни запирать Ворота Войны.

Тревожные вести приходили также с востока и с юга, от Альбанских гор. Крестьяне, жившие близ тамошних границ, то и дело сообщали о вооруженных налетах, о том, что налетчики жгут амбары и угоняют скот. В итоге, разумеется, возникали бесконечные стычки между рутулами и латинами, грозившие превратиться в настоящую войну. А вскоре тот самый рутул Камерс из Ардеи, который два года назад возглавил столь неудачную и совершенно нелепую атаку на Лавиниум, прислал к нам гонцов с жалобой, что его город постоянно находится под угрозой, а его поля и пастбища постоянно грабят люди из Альба Лонги.

Я видела, как Эней, получив это известие, старается подавить горький гнев и разочарование. Казалось, он оседлал мощного, но еще не укрощенного коня, который не желает слушаться узды и то наклоняет голову до самой земли, то начинает яростно брыкаться, пытаясь стряхнуть седока, но, наконец, все же подчиняется и замирает, весь покрытый белыми хлопьями пены, дрожащий и покорный.

Сердце мое снова стиснула ледяная рука страха; но теперь, когда все уже случилось, когда рассеялись все мои пустые надежды на спасение, я уже отчетливо понимала, что иного пути нет. Когда Эней сказал: «Я должен поехать в Ардею» – я не запротестовала и вообще постаралась своего страха особо не показывать. И он отправился туда – в полном боевом снаряжении, взяв с собой сильный вооруженный отряд. Он явно не собирался рисковать понапрасну, разве что в случае крайней необходимости. Я поцеловала его на прощанье и подняла к нему Сильвия, чтобы он поцеловал сынишку; я улыбалась и просила его как можно скорее возвращаться назад.

– Я скоро вернусь, – пообещал он. – Вместе с Асканием.

Мои лучшие друзья среди соратников Энея, Ахат и Серест, уехали с ним вместе, и я осталась в обществе моих милых женщин, которые служили мне большим утешением и всегда помогали поддерживать в доме и в городе должный порядок. Илливия, жена Сереста, только недавно родила и приносила своего малыша ко мне, чтобы я могла хоть немного позабыть о своих тревогах, играя с ним. Да и Латин каждый день присылал ко мне гонца, спрашивая, нет ли каких новостей и не нужны ли нам его помощь и совет. Сам он, правда, в Лавиниум не приходил, потому что его всю зиму терзал жестокий кашель; к тому же из-за сильных дождей совершенно раскисли все дороги. Да и сама я в Лаврент не ходила, потому что была нужна у себя в городе.

Эти девять дней и ночей показались мне страшно долгими.