Читаем Лавиния полностью

Мы, женщины, сразу стали принимать в дом раненых, количество которых все росло, и заботливо за ними ухаживали. Руфус Ансо был крестьянином; его хозяйство располагалось на царских землях к западу от Лаврента. В город его принесли с тяжелым ранением: дротик попал ему в живот чуть пониже пупка и вышел на спине. Ансо был молод, почти одних лет со мной. Наши лекарки вытащили дротик из раны, но сказали мне, что Ансо, видимо, все равно умрет. Пока что он не слишком страдал от боли, но был очень напуган; ему хотелось, чтобы с ним разговаривали, чтобы его не оставляли в одиночестве, и я всю ночь просидела возле него. Я послала за его матерью, но она передала, что сможет прийти только на следующий день. А о той схватке с троянцами Ансо говорил так: «Вокруг все потемнело, как перед грозой, и на нас обрушился настоящий железный дождь».

Он был ранен еще и в руку – стрела пронзила ее возле самого локтя, – и все жаловался на боль, которую ему причиняла эта небольшая рана, словно забыв о страшном ранении в живот. По-моему, он не очень-то и верил, что эта рана действительно смертельно опасна, и считал свое ранение большой несправедливостью. «Мне просто не повезло», – говорил он. А я все думала: как человек может идти в бой и быть при этом уверенным, что не получит ни раны, ни царапины? Ведь он же должен понимать, что такое сражение? Ансо был потрясен тем, какое сопротивление латинскому войску оказывали троянцы, и говорил, что они, безусловно, отличные воины. И все-таки он почему-то рассчитывал, что сам будет убивать, но при этом останется невредимым, и теперь, будучи раненым, все пытался разгадать, отчего судьба оказалась столь несправедлива к нему. На следующий день пришла мать Ансо, и его перенесли домой, где он и умер через несколько дней в страшных мучениях.

Тогда я представляла себе войну только через те ранения, которые люди получали на поле брани. Мне еще не приходилось видеть сражения воочию.

Вскоре после наступления темноты по городу разнеслась весть: пока воины Турна отвлекали внимание троянцев, атакуя ворота их лагеря, сам Турн в одиночку обогнул земляной вал со стороны реки и с горящим факелом в руках стал перебегать от одного вытащенного на берег судна к другому и поджигать их. Сухое дерево было пропитано смолой, да и корабли лежали на берегу тесно, почти касаясь друг друга бортами, так что через несколько минут все они запылали. Троянцы слишком поздно заметили предательский поджог. Турн успел удрать. Теперь оставалось только перерубить чалки, столкнуть пылающие корабли в воду и смотреть, как их уносит течение, как они постепенно гаснут, догорев до ватерлинии, и идут ко дну.

Руфус Ансо, выслушав человека, который принес эту весть, сказал: «Ну что ж, значит, теперь уж эти триянцы попались! Никогда им не вернуться туда, откуда они явились!» Он, наверно, думал, что это хорошая шутка. И действительно, многие раненые, да и наши слуги тоже, поддержали его и стали весело смеяться.

А мне стало не по себе. Тревога и смущение охватили мою душу. Разве не должна была и я радоваться удаче Турна, его подвигу? Здесь, среди своих сородичей, ухаживая за ранеными, разве могла я думать иначе, сочувствуя чужакам-троянцам?

Но если латины всего лишь хотели изгнать их с италийской земли, то зачем же было корабли-то сжигать? Видно, Турн не изгнать их хотел, а уничтожить, стереть с лица земли – хотя, боюсь, вряд ли у него в тот момент были какие-то конкретные намерения, разве что желание блеснуть собственной храбростью, а заодно и нанести серьезный ущерб противнику.

Из головы у меня не шел тот договор, который Латин заключил с троянцами и который мы так грубо нарушили. Тирр и его пастухи тогда, в лесу, напали на них под воздействием сиюминутного гнева и отчаяния, а троянцы ответили, всего лишь пытаясь защититься. На этом и надо было остановиться. Нельзя, недопустимо было нарушать мирный договор, ибо это святое. Разве станут помогать нам высшие силы нашей земли, нашей страны, если мы не только нарушили волю оракула, но и совершили одно из величайших злодеяний, сознательно нарушив обещанное перемирие?

Я все думала, думала об этом, и сердце мое разрывалось, до того я чувствовала себя несчастной, ибо и желала присоединиться к ликующим соплеменникам, и не могла этого сделать. Я чувствовала себя предательницей, совершившей ужасное преступление, причем преступление мое заключалось всего лишь в том, кто я такая. Это у меня было от матери – способность чувствовать собственную вину и при этом жалеть себя; оба эти чувства были мне знакомы с детства. И сколько я ни пыталась подавить их, сознавая всю их ошибочность и наивность, они продолжали мучить меня. Напряжение последних дней оказалось для меня слишком велико; тут и более сильный человек запросто мог начать вести себя как ребенок, совершая ошибку за ошибкой.