Читаем Латинист полностью

До маминого дома Крис доехал очень быстро, так и не придумав, что теперь делать. Именно из-за понимания, что забирать там нечего и смысла в поездке никакого, он ехал все быстрее, все больше спешил. Гнал по узким проселкам, приоткрыв окно в машине, чтобы впустить струйку теплого послеполуденного воздуха и вспомнить, что у него есть кожа, нейроны, что он человек, хотя, когда он окидывал взглядом горизонт своего прошлого и проступков, ощущение себя как личности постоянно дробилось. Доехав, он открыл дверь запасным ключом и на сей раз сунул его в карман, решив, что еще вернется. Накатила страшная мысль: а вдруг дед Натли бросил кормить овец, одна из них сбежала или, хуже того, они погибли от голода. Заглянул во двор — там уже расцвело все, что Дороти посадила в прошлом году. Дед Натли поливал, однако сорняки разрослись невозбранно; картина, которую он нарисовал матери, разумеется, оказалась ложью. Он вышел через заднюю дверь, продрался по саду к сараю, увидел там Федди, Недди и Бетти. Слава богу, подумал он. Они посмотрели на него с любопытством, явно прося еды. Корыто было полно воды.

Крис вернулся в дом, слегка пугающий своей опрятностью, нежилой. На всех поверхностях скопился слой пыли, но нигде не было никакого хлама. Он немного постоял, плохо понимая, что делать дальше. В морозилке, ясное дело, никакого документа не лежало. Крис зажег свет, еще раз выглянул в сад, потом вытащил листы бумаги из кармана, развернул: «Отказываюсь от любого медицинского вмеша… продление моей жизни».

Крис вышел наружу, присел у сарая на старую пропахшую навозом солому. Вытащил из переднего кармана сигарету, закурил.

— Бе-е-е, — обратилась к нему Федди.

— Ты правда так считаешь? — поддержал беседу Крис.

— Бе-е, — подтвердила Недди.

Крис мало общался с этими тремя сестричками, потому что уехал из дому задолго до их рождения. Зато был знаком с их мамой Чернушкой, названной так за цвет шерсти. Она родилась перед самым самоубийством его отца, и хотя черные овцы считались плохой приметой, Дороти ее оставила и вырастила в доме. Раз в год приезжая в гости из университета и аспирантуры, Крис всякий раз предвкушал встречу с Чернушкой, которая превратилась в огромный черный шар, потому что продавать ее шерсть было бессмысленно — такую не перекрасишь. Он хотел, чтобы на их с Дианой свадьбе Чернушка несла кольца. Диана и ее родители решительно воспротивились.

Когда он впервые увидел Диану, на ней было шерстяное пальто необычайного красного цвета, искрометно-карминового. Это было на первом занятии первой студенческой группы, где ему — молодому кембриджскому преподавателю с почти опубликованной монографией — поручили вести семинары. На следующее занятие она пришла с красным поясом, потом в красных туфлях, Криса это сводило с ума, она будто бы знала, что его к ней тянет, и хотела над ним посмеяться. Через некоторое время она попросила его посмотреть одну ее работу, он сделал это с энтузиазмом. Она писала о погребальных постройках у этрусков. Из той главы впоследствии выросла ее диссертация. Стиль у нее был недурной, но не блестящий. Например, иногда возникали сложности с согласованием существительных в сложных предложениях, а таких в тексте было много. Крис отметил это в своих комментариях, пока они флиртовали. Через месяц, прочитав новый вариант, обнаружил, что она продолжает тут и там делать ту же ошибку, после чего окончательно уверился в том, что о помощи она попросила исключительно ради общения с ним.

Крис никогда не изменял Диане, ни единого раза, видимо в силу нутряного почтения к эпохальному союзу родителей — тридцать один год. Впрочем, в мыслях-то изменял — постепенно, незаметно все первые два года работы с Тессой-аспиранткой, а потом скачкообразно, когда она достигла нового, блистательного уровня научных свершений. Он прекрасно помнил точку невозврата: ее работа по Вергилию забуксовала, она ничего не прислала ему перед встречей у него в кабинете.

— Простите, у меня для вас больше ничего нет, — сказала она тогда.

— «Больше» означает, что хоть что-то все-таки есть, — ответил он. — А ничего может быть хоть больше, хоть меньше, все едино.

Он тогда впервые заговорил с ней резко. Через месяц на столе у него лежала рукопись статьи про Аполлона и Дафну.