Читаем Латинист полностью

В самый разгар экскурсии — казалось, что от входа они ушли на много километров, — Тесса заметила витую кирпичную лестницу, которая напомнила ей витую лестницу у них дома в Джексонвиле. Лестница, частично разрушенная, вела лишь на первую площадку. Лестница в никуда — подробность, которая в прошлый раз ей не показалась странной и даже достойной внимания. Следующие четверть часа группа постепенно к этой лестнице приближалась, пока Надя исполняла на немецком арпеджио — перечисляла встречавшиеся им достопримечательности. Тесса снова приблизилась к domus, снова увидела его насквозь через разрушенные стены, группа же сгрудилась под увечным портиком.

— Domus di Scapula, — услышала Тесса и дернулась от чувства мучительного узнавания, — in einundf untzig ausgegraben.

Раскопан в 1951 гаду — а дальше она снова перестала разбирать Надины слова, отрывистая мелодия взмывала в открытое небо, Тесса же поднималась по лестнице. А может, подумала она, через год-другой в этой части экскурсии будут упоминать про табличку с проклятиями. Она одолела первые десять ступеней, перешла на следующий виток, остановилась на голой площадке. Перистиль, сообразила она. Триклиний — здесь Скапула трапезничали. Она посмотрела вниз, внутрь дома: поднялся ветерок, ерошил волосы у лица. Публий Марий Скапула et fututricem eius.

Еще дома она не раз замечала, как отец ухлестывает за другими женщинами: ладонь на пояснице, особая улыбка — смысл всего этого она осознала лишь задним числом. Дома никогда не обсуждали эту череду романтических эскапад, в основном с «подчиненными» — так выразилась Клэр, когда много лет спустя Тессу настигло озарение. А поначалу она не видела ничего странного в том, что мама сняла с себя обязанность по уходу за Дином, когда таковая на нее легла. Только много позднее Тесса начала соображать, разбираться в несчастных клише его привычек. Nymphaeum, слышала она. Tablinum. Почти всю свою взрослую жизнь Тесса таила обиду на то, как в их семье, где все профессионально боролись с болезнями, бороться с болезнью предоставили ей — еще даже до того, как она поняла, что, возможно, у нее совершенно иные склонности. Дом в Джексонвиле ассоциировался у нее не только с болью, причиненной смертью Дина, но и с ней самой в предыдущей версии — очертания она прозревала с трудом, останки утратила и не помнит когда. Дом Скапула с его полувитком лестницы и полным разором сейчас казался ей знакомым, он будто бы воплощал в себе ее собственные мелкие мелодрамы, не имеющие ни малейшей ценности в масштабах человеческой истории. И тем не менее, хотя все эти мысли давно стали для Тессы привычной почвой, она вдруг ощутила доселе неведомое чувство, а если точнее, его отсутствие: когда она спустилась в сомнительные интерьеры дома Скапула, ей вдруг пришло в голову, что, если раньше она довольно часто ощущала неодолимое отвращение к девочке-подростку, которая ровным счетом ничего не могла разглядеть сквозь призму своей невинности, сейчас ее посетило необъяснимое желание вновь стать этой девочкой.

Тессу буравили сразу несколько пар глаз; ее длительное пребывание на лестнице нарушило гладкий ритм экскурсии. Она глубоко вздохнула и постепенно вновь приспособилась к тону Надиного голоса, к вальсу-тарантелле — эмоциональный накал ослаб. Группа послушно двинулась к дальнему фасаду дома. «Wie bitte» сошли на нет — скорее от безнадежности, чем от приближения к пониманию. Тесса уловила латинское слово «spolia» и поняла, что многие плитки на полу в атриуме попали сюда из других мест. Уворованы, использованы повторно, спасены — как хотите, так и называйте. Пирожки с ризотто, подумала Тесса. Она шагала по прямоугольным и ромбовидным плиткам портасанты и чиполлино. В центре одной из композиций находился мраморный прямоугольник. Контуры его выплыли к ней будто бы из сновидения.

* * *

На следующий вечер Тесса свернулась в кресле у балконного окна и тут увидела мейл от Клэр, в теме значилось: «???Ты где???»

Тесса оторвалась от печатания текста эпитафии — шестого длинного стихотворения Мария — в вордовском документе и коротко ответила: «В Италии. Клэр, я нашла могилу Мария».

— Эй, — раздался голос у нее за спиной. Лукреция.

Тесса довольно опрометчиво ждала, что она отреагирует взрывом восторга, когда показала ей фотографию в телефоне, запись в «I’Année épigraphique» 1951 года, повторно использованный фрагмент из эпитафии Мария, но Лукреция не отреагировала, видимо, потому что свои откровения касательно отсутствующего фрагмента Тесса сопроводила просьбой, сформулированной, что было простительно, скорее как требование: Эду об этом ни гу-гу, по крайней мере пока. Лукрецию это не обрадовало: просьба Тессы хранить тайну стала своего рода осью, вокруг которой вращалось достаточно уникальное открытие — по размеру и форме плитки Лукреция однозначно заключила, что некий каменщик вырезал этот кусок мрамора из эпитафии Мария Сцевы, чтобы использовать в качестве центра композиции на полу дома Скапулы — из злокозненности, корысти или и того и другого разом.