Читаем Ларец Самозванца полностью

То сражение, произошедшее глубокой зимой, снежной и холодной, среди ветеранов царской армии долго ещё останется поводом для славных воспоминаний за чаркой вина… Ляхов и литвинов, а также казаков и северян, под рукой Самозванца, было почти двадцать пять тысяч. Князь Мстиславский, вящий воевода царя Бориса, имел с собой шестьдесят тысяч отборного войска, в том числе почти двадцать тысяч огневой пехоты, стрельцов. Это и решило дело! Лихая атака ляхов провалилась ещё до сшибки грудь в грудь. Кони вымотались, застряв в глубоком снегу, а на подходе их встретили пищали стрелецкой фаланги и пушки. Под огнём стрельцов даже горделивые запорожцы, коих набрался полный курень, замялись и развернули коней… Те, кто успел. Остальных выбили стрельцы. Конницу князь-воевода бросил в дело, выждав момента, когда победа станет окончательной. И крушили они бегущих ещё пятнадцать вёрст! Самозванец ушёл с небольшим отрядом конницы, позорно бросив всю пехоту… Против пятисот убитых московлян павших мятежников насчитали более шести тысяч. В плен попали многие вящие сторонники Самозванца, его знамёна и вся артиллерия. Телами застреленных и порубленных мятежников было устлано всё поле. По сути своей, война тогда была закончена… Князь Мстиславский, кстати, крёстный настоящего царевича, сделал всего одну ошибку: слишком рано остановил преследование, уверовав в гибель Самозванца. Впрочем, вот это уже начинались высокие материи, недоступные для простых смертных.

Выпьем за победу! — подняв чарку, предложил Кирилл. — За стрельцов славных, ту победу нам даровавших!

Выпили. Закусили вкуснейшими, собственной засолки огурчиками Якова. Ещё раз выпили-закусили. Чарки опустели…

— Эй, кабатчик! — оглушительно рявкнул Павло Громыхало. — Ещё вина!!!

Вино прибыло немедленно — старый хитрец Яков прекрасно знал, когда не след задерживаться. Правда, вино оказалось кисловатое… И опять таки, Яков знал, когда его гости перестают обращать внимание на такие мелочи.

— За то, чтобы и на этот раз клятые ляхи передохли прежде нас! — провозгласил тост Кирилл. — Эй, казаче! А ты чего не пьёшь?

— Нам завтра в дорогу! — хмурый, напомнил за него смуглорожий Шагин. — Ты бы, господин, придержал скок коня хмеля и пересел в седло трезвости!

— Ты что-то сегодня непонятно говоришь, Шагин! — ухмыльнувшись, сказал Кирилл. — А впрочем, ты прав. Отставим вино, други! Завтра — в дорогу!

Тут лицо Павло, ухмыляющееся до того момента, окаменело, и он медленно начал подниматься на ноги. Рядом с ним, непослушными во хмелю пальцами царапая рукоять кривой татарской сабли, вскочил побагровевший Дмитро Олень.

Медленно-медленно, Кирилл поднялся и обернулся. По спине текло…

Перед ним, раззявив щербатый рот в пьяной ухмылке, стоял один из тех питухов. Мотня его была расстёгнута и из неё свисал… В общем, почему его спина мокра, Кирилл понял быстро. Побагровел, выхватывая саблю…

— Нет!!! — кабатчик бесстрашно ринулся между ними, раскидывая руки на манер крыльев взлетающей утки. — Только не здесь! Ты, Онцифор, постыдился бы! Воин! Ветеран ливонский! Тьфу… Доброго человека обидел… Зачем обоссал его, будто кобель стену? До порога было не дойти?

— Гы! — сказал щербатый Онцифор. — Гы, гы, гы!

— Ты не обижайся на него, воин! — попросил смущённый кабатчик. — Убогий он, юродивый! Под Ашераденом его оглушило, вот и мается, бедный!