Читаем Ламбрант (СИ) полностью

Голос наставника было трудно услышать. Тот намеренно заговорил с кем-то шёпотом, затем исчез за дверью, и минуты ожидания потекли дальше. Легонт закрыл глаза, прислонился к стене и стал погружаться в омут прошлого, которое всё отчётливее всплывало в его раненной голове. Сначала привиделись книги по сатанизму и любимый труд Энтони Ла Вея – «Чёрная Библия». Один за другим пришли постулаты этого произведения, цитата за цитатой, страница за страницей, которые он выучил практически наизусть. Через мгновенье почудились десятки зажжённых свечей, расставленные на полу в виде пентаграммы, и чёрные фигуры, замершие вокруг этой красоты. Чей-то голос читал библию Ла Вея, добавлял свои комментарии, переходил на латынь и на иные незнакомые древние языки. Перевёрнутый крест, серебряные украшения, какие-то травы, кровь – это всё было с ним, было совсем недавно. А потом он и ещё шестеро его приятелей направились в церквушку и буянили там, скрыв собственные лица в чёрных масках. Но тогда никто его не убивал. Наоборот, ему было хорошо с этими хулиганами, он получал удовольствие от глумления над святым местом.

—Легонт, подойди,— окликнул его опекун из мглы лестничной площадки.

—Он действительно не помнит меня?— донеслось из-за спины Бертрана, и в голове Павлова разразилась нестерпимая боль. На пороге стояла Элина Евгеньевна – его мать, которая с недоумением уставилась на вернувшегося сына.

—Мама,— простонал он, почувствовал головокружение, пошатнулся и мигом лишился сознания.

глава 9

Больно.

Глаза не сразу разобрали, что наступило утро. Хотя предположить, который час, было сложно. Голова раскалывалась на две чёткие половины, и прикасаться к ней совсем не хотелось. Мама приходила и уходила, проверяя состояние изменившегося Павла и пытаясь напоить его горячим чаем. Казалось, она не спала всю ночь и без остановки плакала. Потом звонил телефон, громко, нудно и долго, отчего возникло сильное желание разбить его о пол. Откуда он только взялся, ведь в памяти отчётливо запечатлелось, как он рассыпался на осколки! Когда же сон окончательно отступил, удалось сесть и опереться спиной о стену.

—Вот так, вот так,— повторяла Элина Евгеньевна, суетясь возле Легонта и надевая на его жутко холодные ноги негреющие шерстяные носки.— Сейчас-сейчас, включу обогреватель...

Сказать что-либо мешала неутихающая боль, которая пронзила череп и впивалась всё глубже, добираясь до самой сердцевины мозга. Периодически на парня накатывала глухота, и расслышать, о чём говорить беспокойная мать, вообще не удавалось. Кое-как просидев в таком состоянии несколько ужасных часов, Легонт вновь повалился на мокрую подушку и перед тем, как погрузиться в сон, понял, что она насквозь пропитана тёмной кровью.

В следующий раз, когда чувства вернулись к измождённому телу, в комнате уже горела неяркая настольная лампа. Губы обжигала ложка с бульоном, а в носу играл какой-то аромат. Правда, какой именно, оставалось неясным, но он, несомненно, был. Покормив сына, Элина Евгеньевна надела на его ледяные ноги старые валенки, а руки спрятала в бесформенные варежки. Теперь Павлов знал, что носил их ещё в восьмом классе, в самые свирепые морозы и вьюги. А сейчас они пытались вернуть его пальцам нормальную температуру.

Бертран появился уже поздно ночью, разбудив ученика от чёрного мира сновидений. На этот раз подушка была поменьше, а кровь вообще исчезла. Зато глаза не различали цвета, а боль вернулась с новой силой. Усадив подопечного, бес начал что-то рассказывать, изображать руками какие-то фигуры, писать на листке неразборчивые слова. Да только зря старался, Легонт абсолютно не ощущал реальности и вскоре провалился в очередной сон, на этот раз недолгий. Забыться не дала резь в голове, которая то вдруг усиливалась, то внезапно стихала. Лежать совсем не получалось. Тело устало и замерзало от необъяснимого холода. Пришлось сидеть и изредка касаться набухших выступов на макушке. Ей-богу, со вчерашнего дня они заметно увеличились и сильно чесались. Ещё и шрам продолжал мучить своего владельца. Причём в самые болезненные моменты, когда терпеть такое просто не оставалось сил, перед Павловым загорались страшные жёлтые глаза, мелькали чёрные деревья, зеленый мох, утопленная в темной воде берёзка, страшное лицо врага, взмах топора и снова пустота.

Не обнаружив возле себя никого из близких, Легонт сполз на пол, прижался к тёплому коврику, вдохнул в себя пыль, скопившуюся на нём, и перевернулся на спину. Взгляд упёрся в далёкий серый потолок, и он внезапно стал близок к лицу. Да, теперь Павлов прижимался не к половику, а к выкрашенной известью поверхности, от сумасбродства начиная лизать её. Приметив форточку, он перекинулся к ней, задел на пути какой-то цветок и неосторожно опустился на подоконник. Стекло было таким же тёплым, как пол, однако елозить по нему языком не получилось. Легонт опять прилип к потолку и закружил возле люстры, чувствуя от этого неимоверное облегчение.