Вскоре возвратились наши продавцы без медведя, но с деньгами. Ну ладно. Только вот через какой-нибудь час после их возвращения слышим на палубе шум. Выскакиваем, а это матросы и кочегары кричат от радости, а среди них с боку на бок медленно переваливается наш Рыжий. На шее у него веревка, и конец ее по палубе волочится. Выходит, убежал наш мишка от своего нового хозяина. Сообразили мы тогда: рыжим мишкой можно торговать сколько угодно. Повели его снова на продажу. На этот раз и я пошел. Вышли на базар, где собаками торгуют. Как увидели собаки нашего Рыжего — такой шум подняли, что прибежал комендант базара и прогнал нас оттуда. Перешли мы тогда в тот ряд, где продают живую птицу. С одной стороны петухи поют, гуси гогочут, а с другой — какие-то старички канареек в клетках предлагают. Стоим мы с нашей «птицей». Подходит высоченный гражданин с огромным животом, в зеленом пиджаке и синем картузе. Осмотрел нашего Рыжего и купил. Заплатил, потянул за веревку и пошел. Медведь охотно побежал за ним. А мы тоже — следом. Интересно, вырвется Рыжий или нет. Прошли базар, два переулка, перешли через сквер, где сидели няньки с детьми, и остановились на центральной городской площади. За медведем бежала толпа мальчишек. Но, едва зазвонил трамвай, проезжавший мимо нашего покупателя, как Рыжий изо всей силы рванулся в сторону. Его новый хозяин шлепнулся и выпустил из рук веревку. Мальчишки, которые шли за медведем, с криком бросились наутек. Убегая, Рыжий толкнул какую-то гражданку с зонтиком. Гражданка выронила зонтик и закричала не своим голосом от страха. Рыжий, по-видимому, испугался и помчался еще быстрей. Народ на улице разбегался во все стороны, а мы смеялись, словно смотрели в кино Игоря Ильинского или Пата с Паташоном. Через минуту Рыжий пропал из виду. Возвратились мы на пароход, а мишка наш уже дома. Прошло немного времени, и повели мы его в третий раз продавать...

        — Эй, ребята, — крикнул с мостика Кар, — солнце всходит!

        Все отвернулись от Торбы и впились глазами в горизонт. Над краем ледяного поля гасло красное зарево. Вот из-за моря выплыл огненный шар. Вокруг него на снеговых сугробах заиграли золотые брызги. Солнце победило полярную ночь.

        Моряки закричали «ура». Котовай заиграл на трубе, а Вершомет ударил в самодельный бубен.

        — Мы ликуем, словно древние дикие племена, — сказал метеорологу Кар.

        Тот притопнул ногой и ответил хриплым от волнения голосом:

        — Мне самому танцевать хочется!

Г л а в а  II

        Солнце светило недолго. Через несколько минут оно спряталось за горизонт.

        Моряки, не обращая внимания на мороз, возбужденно толпились на палубе.

        — Продолжайте, товарищ механик, — обратился к Торбе Котовай. — Я слышал, что во Владивостокском порту был случай вроде этого.

        — А мне рассказывали, что это случилось в Одессе, — вставил Лейте.

        — История, друзья мои, любит повторяться, — смеясь, ответил Торба. — А делать такие замечания невежливо. Поэтому я своего рассказа не кончаю, догадывайтесь сами.

        Механик подмигнул, засмеялся и пошел на кубрик. За ним двинулись и другие.

        Степа помог Эрику Олаунсену спуститься в помещение.

        После озаренных солнцем просторов кубрик выглядел неприветливо. Как ни боролись моряки с сыростью, она давала себя знать. Как ни проветривали кубрик, но здесь было душно. А когда удавалось нагнать чистого воздуха, становилось холодно, приходилось спешно затыкать все щели и кутаться поверх меховой одежды еще и в одеяла.

        Койки Эрика Олаунсена и Степы стояли рядом. Юнга очень старательно ухаживал за норвежцем, и тот был очень благодарен мальчику. С берега к нему приходили только два раза: один раз капитан Ларсен, а другой раз — Ландрупп. Между прочим, Кара удивляло, что норвежцы никого из них не пригласили к себе на остров. Капитан Ларсен ничего не ответил ему и на его предложение весной вместе покинуть остров. Кар думал, что причиной первого были, наверное, какие-то внутренние дела норвежской команды, а причиной второго то, что капитан принял его предложение, но не хотел благодарить заранее: мол, не о чем говорить, пока по-настоящему не начнется весна. Из деликатности Кар не поднимал больше этот вопрос. Ларсен хотел забрать Эрика Олаунсена, но Кар уговорил его оставить больного на пароходе до полного выздоровления. Олаунсена, по-видимому, угнетало вынужденное молчание. Иногда он начинал говорить, но никто его не понимал. Объяснялись с ним, как с глухонемым: мимикой и жестами. Теперь Эрик садился есть за общий стол, играл с моряками в шашки и домино и даже выучил несколько русских слов. За день до того, как впервые появилось солнце, Запара посоветовал Степе, разговаривая с Эриком, изучать норвежский язык, а норвежца — учить русскому.

        Каждое утро, когда норвежец просыпался, он говорил: «Гу мор'ен!»

        Это очень похоже на немецкое «гут морген» и было сразу расшифровано как «доброе утро». Степа же приветствовал Эрика словами: «Доброе утро!»

        Теперь уже норвежец по утрам говорил: «Доброе утро!», а юнга, наоборот: «Гу мор'ен!»