Цыган ничего не ответил пану, но к Людвигу подошла цыганка, метя снег широкой цветастой юбкой, и смело и одновременно загадочно обратилась к нему, сверкая карими глазами:

— Ясновельможный пан, давай погадаю: расскажу, что было и что будет, а ты, красавец, дашь денежку для малых детишек.

— Нет у меня сегодня денег для тебя и твоей детворы. Что было — я знаю, а что будет только Богу известно, — ответил цыганке Людвиг.

Но упрямая дочь полей и дорог, подруга вольного ветра не отступала:

— Окажи милость, дай руку, — настойчиво просила она.

Цыганка протянула Людвигу свою руку, предлагая ему сделать то же самое.

— А впрочем, держи, гадай, — ответил Людвиг наглой бабе и, ухмыляясь, снял рукавицу с левой руки и протянул ей руку.

Цыганка взялась двумя руками за кисть, повернула её ладонью вверх, поводила своим указательным пальцем по бороздкам и тихо проговорила:

— Вижу, пан, что не просто тебе живётся, хоть и дом у тебя есть, и холопы, и семья. Но главное — гость у тебя в доме дожидается. — Цыганка подняла глаза на Людвига и добавила: — Гость этот — большим человеком будет... Великие люди будут гордиться, что знакомы с ним, и будут добиваться его дружбы. Уважение и почёт будет он иметь в этом мире.

Людвиг, продолжая ухмыляться, отдёрнул ладонь и надел рукавицу.

— Гостей дома не жду, да и сам я давно дома не был, а именитые и знаменитые ко мне давненько уже не приезжали. Да и что им делать в этом забытом Богом краю, — ответил он жёстко, как отрезал. — Ну, спасибо тебе, ромалэ, развлекла меня немного. А теперь отойди от коня, а то зашибу или покалечу.

Махнув в сторону окраины деревни, где была видна кузница, Людвиг добавил:

— Езжайте к кузнецу, скажите ему, что Людвиг Костюшко приказал починить вашу кибитку. А что будет, только Бог знает.

Последние слова Людвиг произнёс уже в движении. Он слегка ударил плёткой лошадь, и та с какой-то радостной прытью, чувствуя близость дома и полагаемого ей корма, рванула с места.

Цыганка ещё некоторое время смотрела на удаляющуюся повозку, а потом промолвила тихо, качая головой:

— Езжай, пан, встречай своего гостя... — и направилась назад к старой кибитке, подметая снег широкой и длинной юбкой, покрикивая на разгулявшихся цыганят на своём непонятном обычному человеку языке.

II

экля с волнением ждала возвращения мужа. Людвига она любила, но иногда у неё появлялся страх за детей, за себя, за всю семью, за хозяйство, которое постепенно приходило в упадок. Это был не просто какой-то человеческий страх перед чем-то ужасным, а скорее волнение перед неизвестным будущим, которое могло бы стать причиной изменения того образа жизни, к которому она привыкла с детства.

Тэкля родилась в семье православных зажиточных помещиков Ратомских. Семья была большая, а крепкое хозяйство вызывало уважение и зависть у соседей. Её же отец, за свою рассудительность и деловую смекалку, в округе, где они жили, заслуженно имел репутацию добропорядочного семьянина и рачительного хозяина. И всё-таки местное панство вскоре нашло повод поговорить о делах семьи Ратомских в кругу представителей женского пола. Эта вечная, как сама жизнь, тема долго обсуждалась на «девичниках» не только среди солидных мамок, имеющих многочисленное семейство, но и среди молодых паненок, которые были на выданье.

А повод для таких пересудов всем предоставил красивый польский шляхтич Людвиг Костюшко, который прислал сватов в дом Ратомских. «Купец» был уже в солидном для жениха возрасте, когда все решения принимаются самостоятельно: где и с кем жить, что и сколько сеять и кому предложить стать его спутницей в этой грешной жизни. Но когда сваты прибыли к месту назначения за «товаром», то родители Тэкли, молодой 18-летней красавицы, не хотели открывать ворота для таких гостей. Причина же такой неприязни к сватам была только одна — все члены семьи Костюшко были католиками, а все предки Ратомских до пятого колена были православными.

Такая религиозная неприязнь обычно не выражалась открыто между семьями различной веры, проживающих в одной местности. Однако в душе каждого католика или православного сидел маленький чертёнок, который мутил религиозную воду, Этот бес не давал душам людей спокойно принимать тот факт, что люди перед Богом все одинаковы и равны. Даже несмотря на их веру и на то, как они крестятся: справа налево или наоборот. А тут ещё ксёндзы с одной стороны, а православные священники с другой стороны не совсем лестно отзываются друг о друге на воскресных проповедях. Разжигая религиозную неприязнь к инакомыслящим, «святые отцы» лишний раз давали повод простым смертным косо смотреть на своего соседа, призывая помнить о вере, которую каждый из них преподносил как единственно правильную и истинную.