Читаем Лабиринты полностью

Вопрос, существует ли Бог, я считаю бессмысленным. Если сказано – в начале было Слово, то важно здесь, что я понимаю под «словом» – имею ли я в виду слово, которым передается структурное знание, или слово, сообщающее симпатическое знание (Эддингтон). Наше структурное знание относится к структурам, оно имеет математическое выражение, это знание не о сущности, а только о структуре, так, например, мы пытаемся исследовать не сущность атомов, а только их структуру. Симпатическое знание – это не «знание», а понимание; я понимаю, что имеет в виду кто-нибудь, когда он говорит, мол, ему холодно, хотя я знать не знаю, какое он при этом испытывает ощущение. Это же относится ко всем чувствам. Для совместной жизни людей симпатическое понимание несравнимо важнее, чем структурное знание, потому и речь важнее, чем слово, так как значение слова в речи нестабильно. Отдельное слово становится понятием и проверяется в качестве такового лишь в чисто априорном мышлении в математике и «объективных познаниях», которые мы высвечиваем в мире объектов с помощью наших априорных селективных гипотез. Не будь гипотез, человек не продвинулся бы в познании ни на шаг и ничего не знал бы об огромном окружающем его пространстве, о фантастическом мире почти бесконечно великого и почти бесконечно малого. И все же мир, который человек знает, это не реальность, не истина, он – реальность и истина в той мере, в какой человек способен познавать посредством своей истины, точнее, своих конструкций. Ведь то, что я признаю как истину, вот этот, например, стол, за которым я пишу, становится деревом, если я задам вопрос – из чего он сделан, а если продолжу вопрошать, он станет органическим соединением, затем молекулярной и, наконец, атомной структурой. Чем дальше мы продвигаемся, задавая вопросы о реальности, тем больше гипотетического примешивается к ответам, к мысленным, субъективно выстроенным конструкциям и понятиям. Но и вопрос о назначении: для чего служит стол? – ведет нас от уверенных ответов к все менее уверенным этическим, антропологическим, культовым, глубинно-психологическим размышлениям («для чего я пишу?»), которые в конечном счете представляют собой лишь догадки. Потому и нет уверенности, что эти интерпретации – находки и измышления, конструкции и концепты – хоть каким-то, пусть даже удивительным образом способны дать познание реальности как таковой, объективности, – этого стола, например, – охватить ее сущность и смысл. Без этой «уверенности в методе» наше знание – глупость. То, что мы называем реальностью, мы можем фиксировать, лишь включив «тормоз вопросов».