Читаем Лабиринты полностью

Молодой человек берет себя в руки: день рождения дяди – неизбежное ежегодное событие, не отвертишься, нужно выдержать, как выдерживаешь все семейные дела. Из тенистых аркад математик и медик выходят на солнце, пересекают площадь Сиротского Приюта, дальше опять идут в тени, под аркадами Рыночного переулка, а затем снова выходят на яркое солнце, пересекая площадь Часовой Башни. Под аркадами в Мелочном переулке медик – неожиданно и с некоторым смущением – просит молодого человека зайти с ним в один дом в переулке Справедливости; этот переулок, собственно продолжение Мелочного переулка, ведет к мосту Нидэггбрюкке. Надо зайти в пансионат, там медик должен выполнить какое-то поручение, мелкое, а какое – он не уточнил. Математик соглашается по доброте душевной, но еще и от злорадного удовольствия – будет какая-то, пусть хоть минутная, проволо́чка на этом чертовом пути домой, к слюнявому болтливому дядюшке.

Они приходят в старый дом в переулке Справедливости. Длинный узкий коридор с гнусными, цветастыми, отставшими от стен обоями ведет в холл, здесь тоже цветастые обои, омерзительные до тошноты, да еще понавешано цветных гравюр с городскими видами, в коридоре много дверей, крашенных темной краской, а в конце коридора, у выхода в холл, кто-то стоит. Громадный толстяк, потный, волосы торчком, усы обвислые. Он в рубахе и коричневых вельветовых штанах, над поясом колышется огромное брюхо, на ногах у толстяка синие громадные латаные-перелатаные шлепанцы. Великан смиренно отступает в сторонку, – домоправитель, предполагает молодой человек, но вдруг замечает, что перед ним слепой, и передергивается, – неприятно, слепых он не любит. В одной из дверей появляется женщина, ладная, белокурая, опрятная, на ней черные брюки и черный свитер, – жена домоправителя (если, конечно, слепец – домоправитель), почему-то думает молодой человек, сам не понимая, с какой стати это пришло ему в голову, тем более что при этой мысли он чувствует смущение. Ему кажется, что по нелепой случайности он угодил в какой-то страшноватый мир, но он отмахивается от этой мысли, чепуха, он же все-таки математик, парадоксы он знает только в логике, например в теории множеств, и не существует бессмыслицы, недоступной математическому пониманию, а бессмыслица, которая не порождена логикой и тем самым вовсе не является бессмыслицей, есть нечто немыслимое.