Читаем Лабиринт Ванзарова полностью

С чувством выполненного долга Паша раскрыл журнал. В окно он не глянул. Иначе бы заметил, что пролетки нет, а филер тащит человека в тулупе на себе как тряпичную куклу.

34

Механические фигуры вели себя смирно. А вот студенты и особо курсистки возмущение выражали бурно. Где это видано, чтоб с бедных учащихся содрали по десяти копеек с носа, так еще не дают насладиться историческими личностями в полный рост, гонят в шею. Безобразие спускать не намерены, будут жаловаться в газеты.

Господин Стефансон ворковал над бунтарями голубем мира, обещая, что билеты будут действительны и завтра, и послезавтра, и когда им будет угодно, и сколько угодно раз. Сейчас заведение закрывается ввиду непредвиденных обстоятельств. Он приносит все возможные извинения за доставленные беспокойства. Просит покинуть помещение незамедлительно.

Студенты и особо курсистки смекнули, что получили щедрый дар, смягчили гнев, но, выходя из паноптикума, натолкнулись на мерзкого капиталиста и его раба. Юноши и особо курсистки догадались, что их выгоняют, чтобы не мешать этим господам. Они возмутились окончательно. Стоя на Невском, бурно выражали протест царизму с капитализмом вообще, а владельцу паноптикума особо. Пока к ним не направился городовой. Юное поколение притихло и разошлось парочками.

А господин Стефансон не мог оторваться от входной двери, на которой появилась табличка «Закрыто». Прижался спиной к углу дверного проема и часто-часто моргал. Будто пытался сменить картину перед глазами на что-то более приятное, чем господин из полиции с зажившими шрамами и величавый господин с сигарильей.

– Показывайте, – сказал Ванзаров. Он успел осмотреть зал. Ничего более ужасного, чем Мария Стюарт рядом с палачом, не нашлось. Прочие персонажи мировой истории занимались скучными делами. Наполеон смотрел в подзорную трубу на величие своей империи, Веллингтон наблюдал, как громит Наполеона на Ватерлоо, Дюма строчил «Трех мушкетеров», а Ливингстон делал вид, что очутился в дебрях Африки. Мертвых было много, но мертвы они были с тех пор, как им приделали восковые головы и напичкали шарнирами.

– Это ужасно, господа, – пробормотал Стефансон.

– Нашли дохлую крысу? – осведомился Аполлон Григорьевич, надеясь на возмездие.

– Ах, ну как вы можете шутить, господин…

– Лебедев! – бросили в лицо владельцу паноптикума имя, которое он обязан был знать. До сих пор не заказал пластическую фигуру великого криминалиста.

– Господин Лебедев, – повторил тот без всякого трепета. – Прошу вас, умоляю, сделайте что-нибудь!

Имея дело с трупами и актрисками, Аполлон Григорьевич не привык делать «что-нибудь». Вскрывать мертвые тела и любить живые – это он умел. Но как сделать «что-нибудь»?

– Что вам? – спросил он, будто к нему пристал уличный торговец оракулами.

– Вы же старший, господин Лебедев, предпримите усилия или прикажите вашему чиновнику… Только не стойте… Только не ждите.

Ванзаров помалкивал.

Лебедев не мог ни засмеяться, ни показать нрав. Наивность владельца паноптикума походила на глупость: он решил, что криминалист – начальник. Вот что бывает, когда имеешь дело с механическими куклами. Никакой проницательности. Аполлон Григорьевич за словом в карман не полез, объяснил, кто есть кто. Господин Стефансон залился краской, чуть дыша.

– Прошу простить… Прошу простить… – бормотал он, мелко кивая Ванзарову.

– Показывайте, – опять предложили ему.

– Прошу за мной.

Оторвавшись от стены, господин Стефансон засеменил вглубь зала. Ванзаров – за ним. Аполлон Григорьевич, булькая возмущением, двинулся следом.

Мимо мелькала всеобщая история в самых значительных личностях и событиях, известных каждому гимназисту. Будто стрелку часов этого мира закрутила чья-то всесильная рука.

Господин Стефансон дошел до конца экспозиции: писатель Золя стоял с кипой исписанных листков, за ним виднелся черный бархатный занавес. За которым скрывалось какое-то помещение, судя по легкому сквозняку, шевелившему подол занавеса.

– Это так ужасно, господа, – предупредил он.

Ужасным полицию не испугаешь.

– Открывайте, – приказал Ванзаров.

Занавес зашуршал и отъехал. Открылось небольшое помещение, служившее, вероятно, черной прихожей, если заходить со двора. Стены и дверь, ведущую во двор, выкрасили свежей черной краской. Посреди пустого закутка находился дубовый стул с высокой резной спинкой. На стуле сидел молодой человек, свесив голову на грудь. Торс обнажен, брюки и ботинки на месте. Руки, просунутые в прорези спинки стула, были накрепко связаны ремнем, вытащенным из его же брюк. Пальто, пиджак, жилетка и сорочка лежали в углу кучей. Глаза молодого человека были мертвы, как стеклянные глаза механических фигур. Будто он стал экземпляром паноптикума. В шею ему впилась петля шелкового шнура, змеясь по спинке стула. Перед ним находился другой стул с огарком свечи. Пол был густо посыпан блестящими осколками.

Лебедев одобрительно свистнул.

– Вот и не верь ясновидению, – проговорил он. – Опять в десятку.

Господин Стефансон театральным жестом приложил руку ко лбу.

– О, катастрофа, все пропало!