Читаем Лабиринт розы полностью

Принесли ужин. Алекс поел и продолжил чтение. Коллега в соседнем кресле тихо похрапывал. В самом стиле романа было нечто неуловимо захватывающее. Усталость окутывала Алекса подобно огромному глухому покрывалу; он изредка подремывал, следуя давней привычке, потом просыпался и вновь читал, иногда прерываясь на обдумывание подробностей и сюжетных поворотов книги, сравнивая их с обстоятельствами собственной семейной жизни. Вроде бы совершенно другой мир, а сколько общего! Галион, застрявший посреди тропического леса,— это донкихотствующий Уилл, пустившийся на поиски неизвестно чего. Женщина, слишком прекрасная для земной могилы и мистическим образом вознесшаяся на небо на простынях, которые она вывешивала для просушки, отдаленно напомнила Алексу маму. Повествовательный тон изложения придавал вымышленному событию оттенок реальности. Алекс не сомневался, что Уилл не только читал, но и не раз перечитывал роман Маркеса; ему приходилось натыкаться на эту книжку посреди книжных развалов брата, до сих пор загромождавших его лондонскую квартиру. Уилл ничего не привнес в его жилище для оправдания собственного имени[24], кроме многочисленных полок с интеллектуальным богатством: музыкой — на дисках и в нотах — и книгами. Стеллажи с первыми изданиями «Пенгуин» высились до потолка, и Шан не раз выставляла Уиллу ультиматумы — пожалуй, даже слишком часто. В самом деле, что за вздорная идея — заставить его выбирать между «мной и этими ужасными пропыленными книгами»! Но ей пришлось смириться, и Шан удовольствовалась тем, что просто связывала тома в стопки красивыми ленточками, чтобы хоть как-то замаскировать их неказистый облик. Алексу было известно даже лучше, чем ей самой, в какую сторону склонился бы выбор брата, но теперь он скорее посочувствовал бы Шан — принимая во внимание нанесенный ей моральный ущерб. Тем не менее ему не терпелось обсудить книгу с Уиллом; он с удовольствием сделал бы это прямо сейчас. Брату, без сомнения, по душе такие обнаженные переживания и полет фантазии. Неожиданно в нем зародилось понимание, что они с Уиллом не просто две стороны одной медали: старший папин сын и младший маменькин сыночек. Теперь Алекс понял, что и в нем самом залегал в глубине еще не слишком исследованный пласт, а у Уилла в его натуре присутствовала серьезная сторона, которую он не любил выставлять напоказ. Оставалось только сетовать по поводу благонамеренной склонности родителей — да и друзей — заранее придумывать амплуа для своих чад. Вот Алекс — он такой упорный, трудолюбивый, чистый логик, из него получится хороший врач. Для его брата это непосильная ноша. А что же Уилл? О, это мечтатель, из него слова не вытянешь, вечно уткнется в книгу… На фортепиано играет не хуже Шопена. Но один Бог знает, добьется ли он чего-нибудь в жизни, ведь он разгильдяй! Уилл обычно смеялся над такого рода комментариями, заявляя: «Лучше я буду как Жорж Санд». В глубине души он, конечно же, обижался, но это терзало и Алекса, который поневоле становился объектом двусторонней оппозиции и оттого чувствовал себя еще более солидным и, соответственно, несколько скучноватым. У мамы, впрочем, было на этот счет собственное мнение, которое она высказывала в противовес родственным пересудам: «Они оба очень умные и одаренные. Давайте подождем, и тогда видно будет, как они распорядятся отпущенным им временем».

Алекс чувствовал, что хорошо было бы поспать, поскольку мысли уже пошли вразброд. К этому соображению добавилось еще одно, более неприятное: все ли ладно дома? Оно грозило отравить оставшиеся часы ночного бдения, но Алекс списал опасения на последствия усталости. Вероятно, отец с Уиллом за ужином опять поцапались и ему, как обычно, придется выступить в роли миротворца. Солнце перешагивало со страницы на страницу, аркой поднимаясь над пурпурным облачным краем, постепенно выцветающим. Луна неуловимо бледнела, пока совсем не исчезла в небе над океаном. Неужели все дело в скорости самолета, движущегося навстречу времени? Алекс не знал. Он немного соснул, затем снова почитал и наконец закрыл книгу на последнем предложении, гласившем, что «тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды». Спорное доказательство спасения на небесах, рассудил Алекс.

Бывало, они с Уиллом пускались в философские дискуссии в перерывах между спорами, кто лучший игрок на крикетном поле — Гэри Соберс или Иен Ботэм. Эту сторону их отношений Алекс как-то упустил из виду. Удивительно, что в мальчишестве они обсуждали подобные глубокомысленные вещи, но когда умерла мама, Алекс оказался практически несостоятельным в отношении вопроса о бессмертии. Как живого он увидел сейчас брата после похорон: тот яростно колотил по клавишам, извлекая из них волнующую шопеновскую «Фантазию-экспромт». В углу рта была зажата сигарета — отвратительная привычка, к которой Уилл вернулся во время болезни матери; к счастью, потом с курением он распростился. И с музицированием, по-видимому, тоже.