Читаем Лабиринт розы полностью

— Именно, ваша милость. Видение, «которое я подчинил тебе, чтоб нас потешить образчиком искусства моего»[135].

— Знайте же, леди: роза дарит нам то, что нетленно.— Доктор Джон Ди радушным взглядом окидывает прекрасную гостью и продолжает: — Воистину, когда вы постигнете ее сущность, проникнете в ее сокровенную природу — только тогда выпрямятся все кривизны, доступные ученику философа. Мы все здесь, каждый из присутствующих в этом зале, ищем обладания розой пустыни, цветущей в сердце лабиринта.

Завороженная речью, но не вполне понимая ее значение, Люси переводит взгляд с мудреца — явно старейшины в этой компании — на балагура, которого тот назвал Уиллом, а ей, если бы она осмелилась, хотелось бы величать его полным именем: Уильям Шекспир. Люси тщетно подыскивает слова, порывается что-нибудь спросить, но он сам спешит ей на выручку и говорит:

— Вам должно остаться и придумать, чем закончить нашу пьесу. Однако от вас потребуется экспромт, ведь слова запечатлены в вас самих. Так что теперь вам туда, а нам — сюда!

Слова с грохотом теснятся в сознании Люси, но стук ее сердца заглушает их гул. Все остальные звуки куда-то отступают. Люси замечает, что стена напротив расписана красками, и замирает, пытаясь различить подробности в тусклом свете зала. Образы постигать намного легче, нежели удивительных персонажей на этом пиру… Ее взгляд выделяет недавно нарисованную фигуру лошади с розой в зубах, попирающей копытами рыцаря, а рядом — дерево с зияющим огромным дуплом у самого комля. Люси чувствует, как сдавливает ей виски, как вдруг снова наваливается на нее глухота. Ей чудится, будто она видит сон, хотя отчетливо понимает, что вовсе не спит, а воспринимает все в «мягком фокусе», словно через объектив «Лейки» Уилла. Алекс предупреждал ее о последствиях совместного приема медикаментов и вина — такое уже однажды случалось на Темзе. Сколько же их, способов восприятия? Люси не знает. А может, Алекс и прав…

Смех становится нестерпимо резким, шум — невыносимым, и Люси не выдерживает: она поспешно распахивает главную дверь, ведущую на улицу по другую сторону трактира, параллельную тупичку, откуда они вместе с Ги Тамплем сюда зашли. Затем она оборачивается — от пиршественной компании не осталось и следа, словно ее и не бывало. Во избежание излишнего любопытства постояльцев гостиницы Люси решила воспользоваться наглухо закрытым входом — и застала мгновение многовековой давности, когда в этом зале впервые произнесли ее имя.

Все погружено во тьму, лишь едва различим тонкий лучик от фонарика, выданного управляющим гостиницы для того, чтобы Люси и ее помощники не заблудились в старом, давно заброшенном коридоре, ведущем в прилегающую к гостинице гончарную лавку. В стародавние времена там же располагались питейные залы одного из пабов.

Люси замечает, что Ги Тампль, посерев лицом, тяжело привалился к дверному косяку. Вероятно, увиденное так напугало и встревожило его, что вызвало приступ дурноты.

* * *

Люси отперла дверь в витрине, и в лавку вслед за ней проникла сухонькая фигура профессора, как всегда сопровождаемая атлетическим силуэтом Люцифера — так Эф-У иногда именовал Анджело. Отметив выражение лица Люси и ее странное состояние, профессор невольно вздрогнул. Воздух в лавке застоялся и насквозь пропитался сыростью и характерным запахом копоти. Взглянув на Тампля, Эф-У с иронией спросил:

— С чего такое замогильное настроение, Ги?

Тот, очевидно, все еще чувствовал себя плохо и не нашел достаточно сил на возражения и объяснения. Прислонившись к стене, он водил лучом фонарика по росписи, только что обнаруженной Люси. Та, заново рассматривая картину, с досадой отметила, что краски на ней по сравнению с недавним моментом поблекли, а некоторые детали стерлись. Только теперь она увидела, что роспись защищена стеклянным щитом и кажется меньше прежней, но не стала сообщать Уолтерсу о своих наблюдениях.

— Последняя подсказка где-то здесь,— с нажимом произнесла она.— «Теперь своею волею я Стену заменю» — так говорится в древнейшем из отрывков. На этой фреске — Адонис, раненный вепрем: у него елизаветинский воротник[136]. Может быть, меткой служит роза, которую держит в зубах белый конь, или вот эта узда?

Уолтерс, раздосадованный тем, что не может толком рассмотреть настенную роспись, принялся безуспешно включать рубильники и не остановился даже тогда, когда Люси заметила ему, что электричество в лавке отключено из-за утечки воды с верхнего этажа: прямо над ними находилась одна из ванных комнат гостиницы. Впрочем, профессор и сам видел разводы, немного повредившие фреску справа. Какое кощунство по отношению к такому ценному и неповторимому произведению искусства!

— Значит, это шекспировская «Венера и Адонис», мисс Кинг? И роспись сделана приблизительно в период публикации поэмы?

Люси кивнула: